Белка и колесо

      Всё казалось ему неправильным и слишком спонтанным. Но такие мысли не посещали его на протяжении всего пути, в голове болталась густая каша, и, казалось, это мир движется вокруг, а не несут ноги. Он до последнего не верил сам себе: ни тогда, когда издалека заметил тот самый треклятый дом, ни тогда, когда зашёл во двор, даже не огороженный забором.       Ноги охватывала дрожь, его душа разрывалась с треском на две части, одна из которых двигала его вперёд, заставляя подчинятся своим чувствам вопреки страху, а другая рвала его за руку назад, домой, рыдая в голос, молила не идти никуда.       На костяшках пальцев кратковременными белыми отметинами остались робкие три удара по двери.       Нужно было бежать.       Но больше всего хотелось…       Стоять у двери и ждать.       Он взглянул на дряхлую косую яблоню, на которой всё так же болтались чёрные гнилые яблоки и уже жухлые листья, которые всё никак не могли оторваться от веток. На самом горбу дерева, казалось, кто-то время от времени сидел, контролируя околицу. Может, сидело Время или Старость?       И вдруг голос: «Кто?» ударил его в самое сердце, заставив чуть отшатнуться. Отняв ладонь ото рта, парень, не услышав самого себя ответил:       — Костя.       Имя показалось настолько чужим и непривычным, что захотелось вернуть время назад и сказать какое-нибудь другое, что-нибудь вроде Петя или Саша. Но это бы не изменило молчания за дверью. Сердце билось. А для чего? Чтобы слышать тишину и свист гуляющего где-то вверху ветра? Как героин по венам разбежалась дрожь.       — Уходи.       — Дай хоть взглянуть на тебя, — севшим голосом произнёс Костя, понимая, что хрустальные слова ударились о чугунное молчание за дверью и разбились в пыль. Сердце зря начало стучать, сердце зря трепыхается в грудной клетке. Не работало три года, лениво спало, пока мозг переваривал чувства, находя им объяснения, после которых оставалось лишь чувство нежелания вообще что-то ощущать и предаваться порывам. А эти порывы так красиво описывают в книжках люди, которые по-настоящему никогда не убивались из-за любви, раньше казавшейся вечной… Когда они поймут, что всё это наглая чушь!       — Неужели после того, что было, ты даже дверь не откроешь? — Костя взялся за ручку и наивно попытался открыть дверь, но она была заперта. С той стороны на всякий случай её однозначно держал Гена.       — Зачем ты пришёл? — спросил дрожащий и непривычно тихий голос Гены из-за двери.       — Мне Маша сказала, что ты здесь… Почему ты соврал ей?       — Чтобы тебя не видеть.       — Так ты знал?       В ответ молчание.       — Только что сам догадался, — со вздохом ответил Гена.       Костя зажал рот ладонью, что бы вместе со словами не вырвались слёзы, но ничего не мог с собой поделать. Ему очень хотелось думать, что Гена испытывает то же самое, но из-за двери ничего не было слышно. Он ощущал, как начинает болеть горло от сухого горячего кома внутри, не позволяющего даже вздохнуть. Порыв ветра засвистел где-то на крыше тяжёлым завыванием.       — Тебе здесь делать нечего, Костя.       Растерянно глядя в ноги, Костя пытался собрать себя по частям, но ощущал, как каждое обидное слово ударяет его в самое сердце.       — Ты хоть дверь открой, — только и смог выдавить из себя парень, — пожалуйста….       Замок отомкнут. Дверь открылась внутрь, а в небольшую щель выглянул Гена скорее чертовски напряжённым взором тёмных неподвижных очей. Костя встретился с ними взглядом и ощутил, как его хрустальные голубые глаза начали трескаться под южным огнищем глаз Гены, ощутил, как из трещин начинают вытекать слёзы в попытке склеить разбитое. Он смотрел в карие глаза, как заворожённый, но с каждой секундой становилось всё тяжелее и тяжелее стоять на ногах. В какое-то мгновение защемило в груди, и Костя не смог себя сдержать.       Он закрыл глаза рукой. Глаза — предатели. Ведь до сумасшествия доводила лишь мысль о том, что Гена всё-таки с кем-то живёт, что кто-то имеет больше… Что для кого-то он — обыденность, а для Кости — весь мир.       «В то время, пока я умирал, он жил, будто ничего и не было»       — Мне очень жаль, — полушёпотом произнёс Гена.       Костя уже не видел, как закрылась дверь, но ощутил всей душой, всем телом, как тепло из дома перестало его согревать. Он стоял, ожидая, что Гена вернётся, обнимет и попросит прощения за всё, что сказал в последнюю встречу, но он знал, что такого никогда не произойдёт.       Обезоруженный, он упал на колени, закрыв лицо ладонями и хотел было плакать, рыдать, как дешёвая шлюха, но, как бы не старался, он ничего не мог выдавить из себя.       Бесполезность.       Он понимал, насколько глупо выглядит, понимал, что всё бесполезно, но какой-то идиот в голову мысль о том, что надежда умирает последней. Но надежда не умирает, и Костя на протяжении всех трёх лет чувствовал это.       — Дурак, дурак…       Костя даже и не заметил, как из дома вышла Маша. Он побоялся, что дверь открыл Гена и сейчас он возьмёт вон от черенок от лопаты у входа и хорошенько саданёт по загривку, выметет с порога слёзы и вновь спрячется за непробиваемую защиту. Крепкой хваткой сестра вцепилась в капюшон Кости, тряхнув, заставила его подняться с колен. Он ничего не слышал, будто оглох. Доходили изредка крики вроде «подставила сама себя», «как можно быть такой идиоткой». Дорога кружилась под ним, как беговая дорожка, ноги ступали слепо.       — Почему я позволяю всем делать меня виноватой! — ругалась с пеной у рта Маша, изредка ударяя в спину Кости, пока он не ускорял шаг, замахивалась сумкой, но обессиленно опускала её, так и не ударив.       — Куда ты попёрся? — гаркнула Маша, увидев, как Костя свернул с дороги и двинулся в неглубокий ров, отделяющий рельсы от злосчастного двора Гены.       Но парень её проигнорировал. Под ногами булькала подмерзающая грязь, нужно было шагать быстрее. Еще быстрее. С трудом Костя принялся подниматься на небольшое возвышение с железной дорогой, цепляясь руками от усталости, он поднимался всё выше и выше. И вот, когда совсем рядом показались рельсы, Костя сделал последний рывок и, оказавшись наверху, огляделся. Сбито дыша, он посмотрел сначала вдаль одной стороны дороги, потом в другую. Маша уже ушла куда-то во дворы, поэтому её ругани больше не было слышно, она лишь отдавала глухим эхом между домами, постепенно стихая в осеннем холоде. Костя, как и в тот раз, когда впервые увидел этот дом, так же замер, глубоко вздохнув, и попытался посмотреть на дом иначе. Он до этого и не знал, что случайно перепутанная тропинка вот так поменяет его… сейчас.       Он развернулся спиной к дому и направился в кусты в поисках треклятой тропинки, которая завела не туда. Раздвигая перед собой гибкие ветви кустов, Костя вероломно шёл вперёд, как ледокол разбивает метры льда. Силы иссякали, их не хватало, чтобы еще и бежать по полю, но в голове и мысли не было останавливаться. Кусты закончились очень резко, Костя даже не нашёл тропинки, чтобы выйти, и уже оказался на поле. Бежать.       Он ринулся бегом, заплетались ноги и уже болело, хрипело горло на холодном воздухе, но Костя бежал вперёд. Ему казалось, что позади этот дом, что уйти от него невозможно, что всё слишком похоже на кошмар…       «Пока пьяные глаза ищут на столе зажигалку, чьи-то тёплые губы касаются уха. От Гены пахнет чем-то алкогольным, его дыхание опаляет и кажется, что мир плывёт серой дымкой где-то позади. Они выпили слишком много… Слишком много для празднования чёрт знает какого по счёту увольнения Кости.       — Нахуй это всё? — шепчет он, уткнувшись носом в волосы Кости, и от этой нежности парень начинает „таять“, как пломбир на солнце.       — Ты не разочаровасля, — язык совершенно не слушается, слова такие сложные, когда в тебе почти целая бутылка чего-то дешёвого. Выругавшись, он продолжает: — Не разочаровался?       — Ни разу.       — Ген, давай уже допьём эту хуйню, — выдыхает он в самые губы парня.       — Мы переборщили.       — Как будто в первый раз. Иди сюда…       — Что?       — Поцелуй меня»       Гаражи. Здесь есть человек, который может и замок в двери поменять, и может мозги на место вправить. Редко Костя к нему приходил. Бывало, ради интереса: посмотреть на машину, занять денег, а то и выпить где-нибудь. Бывало, заходил чисто по делу, как совсем недавно заходил забрать новый замок, который еще не был готов. И вот теперь идёт к нему по весьма странной причине, которую сам не до конца понял, не до конца рассмотрел…       Он бежал мимо закрытых дверей к единственной открытой. Той самой, откуда пахнет резиной и сыростью, где стоит тёмно-вишнёвая колымага. От одной мысли о Гене становилось плохо. Просто одна мысль о том, что где-то там, совсем недалеко стоит его дом, уже выворачивала наизнанку прошлые три года, которые так хотелось забыть.       Вихрем Костя влетел в гараж, со спутанными волосами, в расстёгнутой куртке, красными от холодного ветра глазами. На шум в свет мерцающей единственной включенной лампы вышел Федя. Его руки были в саже, а в одной из открытых ладоней он держал горсть маленьких гаек, обманчиво блестящих на свету. Всё та же серая майка, те же татуировки, карие глаза. Кажется, они похожи на его глаза. Но они не сверкают тенью, не мрачнеют лучами.       — Чё опять припёрся то? За замком? — начал Федя, не глядя на Костю. Его больше интересовал пересчёт гаек у себя в грязной ладони. — Вон, на столе. Бери.       Костя не сдвинулся с места. Ему было настолько жарко от бега, что пришлось быстро стягивать с себя куртку. Хоть раз за день ему стало легче, когда куртка оказалась на полу, не сковывая движений, не сжимая в горячий кокон синтепона.       — Тебе может, его ещё на тарелочке подать? — поднял глаза Фёдор, встретившись с глазами парня напротив. — Чего молчишь-то?       — У тебя есть, что выпить? — сглотнув, спросил он, на что брови Феди полезли на лоб.       — Чё стряслось? Эта сука спиздила дом?       — Нет, она, — Костя напряжённо выдохнул, — она не виновата, я всё это начал.       — Тогда что? Уволили? Да забей, проходили уже сто раз эту хуйню, — отмахнулся Фёдор и направился обратно к открытому капоту машины, перебирая в ладони гайки.       Не успел он далеко и отойти, как тут же подбежал Костя и, схватив того за локоть, развернул к себе. Парень даже не попытался вырваться, наоборот, поведение Кости, видимо, его заинтересовало.       — Федь, послушай, — схватив парня за растянутую майку, прошептал Костя. Они оба даже не заметили, как из грязной ладони механика выпали все гайки, и разбежались, кто куда. Пребывая в замешательстве, Федя даже не успел ничего спросить, как Костя продолжил: — У тебя на лице что-то…       Нужно взять реванш. Нужно как-то заглушить мысли.       Карие — не тёмное золото — глаза напротив. Он молчит, он даже не вырывается.       — Иди сюда.       Костя осторожно коснулся щеки парня и, притянув к себе за майку, поцеловал сухие тёплые губы Фёдора.