Между субботой и понедельником

Пляж, на котором стоит палатка Кёнсу, совсем маленький и полудикий. Двести метров тяжелого мокрого песка в длину и двадцать – в ширину. На асфальтовом пятачке парковки едва ли поместятся шесть автомобилей. Подъездная дорога к пляжу пролегает между небольших холмов, заросших хвойными деревьями и невысоким кустарником. Весь пляж умещается между этими холмами. На самом деле даже в летние месяцы на парковке не больше трех автомобилей. И палатка Кёнсу – это палатка его дяди. До работает в ней каждое лето, продавая лапшу, горячие пироги и теплую газировку. Палатка единственная на весь пляж. Кроме нее есть только маленький киоск у туалетных кабинок, где можно купить жвачку, сигареты и пиво, если отдыхающие не привезли это с собой или их запасы подошли к концу. В киоске сидит дядя. Он закрывает его в десять часов вечера и уезжает в поселок за пятнадцать километров: там стоит его дом. Кёнсу же остается ночевать в старом трейлере, который давно не на ходу. Дядя платит немного, но До рад помочь ему и провести лето у моря. На пляже совсем малолюдно и очень тихо. Чаще всего сюда приезжают деревенские из ближайших поселков. Туристов и городских жителей привлекают более модные и яркие места. Кёнсу обычно сидит в палатке и читает, пока нет покупателей, или просто долго смотрит на море, туда, где зеленоватая вода сливается с пронзительно синим небом. Кёнсу нравится море. Кёнсу нравится спать в старом трейлере и слушать шум волн, с шипением расползающихся по песку. В городе, где живет До, можно услышать только шум автомобилей и гвалт людской толпы. Поэтому Кёнсу старается наслушаться на год вперед, насмотреться – на жизнь. Он однажды рассказывает об этом дяде, и тот смотрит на него с одобрением: он тоже любит море. Дядя держит маленький пляж, киоск и палатку, которые почти не приносят прибыли, но зато впитывает в себя соль, ветер и солнечный свет. Может, Кёнсу подумал бы, что у всех До в крови море, но его родители – насквозь городские. Крутятся в огромном колесе, зарабатывают деньги и смотрят только вперед. Кёнсу боится, что однажды он тоже научится так жить: не смотреть по сторонам, не ценить живой момент настоящего ради призрачного будущего. Ему хочется каждое лето забрать с собой, закупорить в маленькую сувенирную банку, но это никогда не работает: посреди городской зимы Кёнсу часто грустит об ушедшем лете. Живые моменты слишком быстро превращаются в светлые, но печальные воспоминания. Каждое лето похоже на предыдущие и все-таки немного отличается. И это лето отличается особенно, потому что за пять недель до того, как осень сможет сменить его, в жаркое воскресенье на пляж впервые приезжает такая большая и шумная компания: из минивена на раскаленный асфальт парковки выходят семеро парней. Кёнсу сразу отмечает, что они городские. Это видно по их одежде, небрежной, но модной. По их стрижкам, по тому, как они скидывают джинсы и футболки и бегут, перекрикиваясь друг с другом, в воду. Смеются громко, уверенно, а потом выходят на берег и подставляют светлую кожу солнцу. Кёнсу следит за ними настороженно, прикидывает, будут ли от них проблемы. Парни между тем подходят к палатке и просят наперебой: – Две лапши! – Четыре пирожка! – Вишневую колу! Они рассматривают сувениры, закрепленные на стенах палатки, и улыбаются одинаковыми беспечно счастливыми улыбками. – Я Чанёль, – представляется самый высокий и самый громкий. – Я До Кёнсу, – на автомате отвечает Кёнсу, а сам пытается запомнить все заказы и решить, за что браться в первую очередь. Напор приезжих обескураживает. Но они вовсе не злятся, когда Кёнсу просит их подождать, и До облегченно выдыхает, уверенность возвращается к нему. Первые пирожки и порция лапши переходят в руки жаждущих, кто-то вспоминает о деньгах и бежит за бумажником. Кёнсу успевает отсчитывать сдачу, протягивать новые выполненные заказы и отвечать на вопросы о погоде, стоимости сувениров и возможности арендовать старенькую моторную лодку, которую Чанёль замечает у трейлера. Те, кто получает заказ, остаются есть рядом с палаткой, участвуют в общем разговоре и смеются. Вдруг один из парней смотрит в сторону парковки, отрывается от лапши и радостно говорит: – Чонин проснулся. Все одновременно поворачивают головы, и Кёнсу тоже смотрит. Чонин оказывается блестящим. Действительно блестящим и городским до мозга костей: он идет босиком по песку, засунув руки в карманы узких тканевых брюк, обнажающих щиколотки. На плечи поверх белой футболки накинута джинсовая рубашка, словно Чонин боится, что солнце тронет загаром его кожу. На шее болтаются наушники, уходя тонким проводом в передний карман брюк. Темная челка небрежно падает на лоб, четко очерченные губы трогает легкая улыбка. И даже красный отпечаток на щеке Чонина (от подушки? от руки?) не делает его нелепым. Кёнсу становится стыдно. Стыдно за свои поношенные шорты и выцветшую футболку. И даже то, что одежда чистая, кажется ему несущественным. Семья Кёнсу – люди далеко не богатые, и До с детства был приучен к экономии, труду и аккуратности. Это никогда его не тяготило, не заставляло чувствовать себя хуже других. До этого момента. До того, как он встречает Чонина, который подходит к палатке и смотрит на друзей, а потом поворачивается к Кёнсу, окидывает его цепким взглядом и тихо усмехается под нос; и оттенок этой усмешки уловить невозможно. Кёнсу отворачивается и понимает, что ладони у него вспотели. Он украдкой вытирает их о шорты. – Есть вода без газа? – спрашивает Чонин, улыбаясь уголками губ. – Да, – Кёнсу достает маленькую бутылку из коробки в глубине палатки. Чонин протягивает купюру, ждет, пока Кёнсу дотронется до нее, а потом легко пожимает его пальцы: – Ким Чонин. – До Кёнсу. Чонин невыносимо блестящий: отточенные движения, почти кошачья гибкость. Кёнсу краснеет и чувствует себя неловким и жалким: как камешек с морского дна рядом с бриллиантом в изящной оправе. Никакого сравнения. Только глухая тоска. – Чонин, – вдруг тянет Чанёль, заговорщицки подмигивая остальным, – а, Чонин? Почему бы тебе не окунуться с нами? Чонин качает головой и даже не сопротивляется, когда семь пар рук стаскивают с него одежду. Он только смеется, запрокидывая голову, а потом остается стоять среди друзей в одних плавках. И Кёнсу смотрит на него и чувствует, как краска снова заливает лицо. Чонин оказывается предсказуемо хорошо сложен. Кёнсу ловит себя на мысли, что хотел бы тоже быть выше ростом и шире в плечах. Он впервые так откровенно кому-то завидует. Парни подхватывают Чонина на руки и несут его к воде, бросая в прибой. Они снова дурачатся, смеются и забывают обо всем на свете. И о До Кёнсу. Кёнсу решает не смотреть на них, прибирается в палатке, вытирая капли соуса с маленького примуса. А потом смотрит на раскиданную по песку одежду Чонина. Квадратный плеер выпал из кармана брюк, футболка надувается от редких порывов теплого ветра. Кёнсу вздыхает, выходит из-за рабочего места и аккуратно собирает одежду. Кладет ее на складной стул у палатки и украдкой гладит приятный джинс рубашки. Внезапно ему хочется смять ее в пальцах, а потом поднести к лицу и вдохнуть запах у воротника. Чем будет пахнуть? Кёнсу сцепляет руки в замок, чтобы не поддаться глупому порыву. Возвращается в палатку, садится на деревянные ящики, заменяющие ему стул, и берет в руки книгу. Он погружается в чтение не сразу, непривычные и смущающие мысли о Чонине еще беспокоят, задевают что-то внутри, но потом отступают. Кёнсу сильнее сжимает в руках потрепанный переплет и не отрывается ни на секунду от мира, который возникает перед его внутренним взором. Книга тоже о море, а еще – о любви. Кёнсу так увлекается, что не сразу слышит насмешливое «спасибо», обращенное к нему. – Спасибо, – повторяет Чонин. Он натянул одежду прямо на влажное тело, и она облегает его, будто вторая кожа. Чонин наматывает на указательный палец провод наушников и смотрит насмешливо, но по-доброму. – Ничего, не стоит благодарности, – бормочет Кёнсу, отводя глаза. Чонин тихо смеется над чем-то своим, щурит глаза и подцепляет кончиками пальцев маленький ловец снов, свисающий с крыши палатки. – Сколько? – спрашивает он. – Не продается, – отвечает Кёнсу. Отвечает и краснеет в который раз за день. Кажется, он идет на рекорд. Ловец снов Кёнсу сделал сам, по схеме, распечатанной из интернета. Он получился неровный: с одной стороны деревянный ободок, обмотанный крепкой нитью, деформирован и больше напоминает половину овала. И чаячьи перья на длинных шнурках выглядят совсем не так, как красивые декоративные перья с картинок. И бусины вдеты самые простые, деревянные: их Кёнсу тоже сделал сам. – Тогда подари, – просит Чонин. Кёнсу распахивает глаза. От любого другого такие слова звучали бы наглостью, но Чонин действительно просит. Без умильного выражения лица, без сложенных в мольбе рук, без заискивающего взгляда – и это больше всего нравится До. Ему не жалко ловца, ведь с тех пор он сделал еще два, гораздо более аккуратных: для себя и для дяди. Разве только чуть-чуть, как жалеют самое первое: старую игрушку, забытую детсадовскую дружбу, потрепанный школьный пенал с героем любимого мультфильма, утраченную невинность. – Возьми, – говорит Кёнсу и с готовностью встает с ящиков. Тянется через стол к ловцу и пытается отвязать его, путаясь пальцами в тонких нитках. Чонин мягко накрывает его руки, отводит их и сам в два счета справляется со всеми узелками. И Кёнсу не обижается чужой ловкости. Ловец падает ему в подставленные ладони, и До легко сжимает его, а потом протягивает Чонину. – Спасибо, – говорит Чонин. Улыбается, но глаза – серьезные. – Он отгоняет дурные сны, да? – Да, – подтверждает Кёнсу. – И самые плохие кошмары? – Если ты веришь – да. Чонин смотрит мимо До, склоняет голову на бок и подносит ловец к губам, словно собирается что-то прошептать сквозь кольцо. Ветер подхватывает шнурки, и чаячье перо мажет Чонина по носу. Он морщится и чихает, а потом смеется. Забывает, что хотел что-то сказать, а может, Кёнсу только показалось, что губы Чонина готовы были прошептать слова. Ветер приносит Чанёля. Или Чанёль приносит ветер – сказать наверняка нельзя. Он тоже одет, но его одежда сухая, а волосы откинуты с лица и перетянуты узкой эластичной полоской ткани. Остальные парни стоят у минивена и что-то громко обсуждают. До Кёнсу долетают только обрывки фраз и взрывы смеха. – Мы бы хотели взять лодку, – радостно говорит Чанёль. – Ты говорил, что твой дядя позволит ее взять. – Две тысячи вон за час проката. – Нам подходит, – Чанёль улыбается еще шире. Кёнсу задумчиво трогает себя за губы, чиркая ногтем по сухой кожице. – Вы все не поместитесь. Лодка рассчитана на четырех человек. – Совсем-совсем не поместимся? – спрашивает Чанёль. – Техника безопасности, – разводит руками Кёнсу. – Хорошо. Мы прокатимся в два захода. Чанёль кладет на стол четыре тысячи. Кёнсу достает из кармана ключи и протягивает их ему. Потом рассказывает об особенностях управления, о поведении на воде и напоминает, что заплывать далеко нельзя. Дурачиться в лодке – нельзя. Раскачивать ее – нельзя. Кёнсу действительно не хочет, чтобы случилось что-то плохое. Не сегодня. Не в жаркое ленивое воскресенье, когда море особенно теплое, а люди – добрее и чище. Чанёль слушает неожиданно внимательно, кивает, переспрашивает, и Кёнсу позволяет себе расслабиться. Все будет хорошо. – Ты поедешь сейчас? – спрашивает Чанёль у Чонина. Тот смотрит на небо, прикрывает один глаз и глубоко вдыхает. – Да. Чанёль подмигивает Кёнсу и машет остальным, подзывая. Они все бегут к лодке и долго спорят, кто прокатится первыми. Когда лодка наконец отплывает от берега, Кёнсу долго смотрит на нее, пока глаза не начинают слезиться от сотен ослепительных бликов на воде. Потом он снова утыкается в книгу и отрывается от нее только тогда, когда к палатке подходит старая Ло. Это маленькая и немного сумасшедшая (в хорошем смысле, считает Кёнсу) старушка, которая похоронила троих мужей и каждое второе воскресенье приезжает на пляж из ближайшего поселка. У нее такая же старая и маленькая машинка, бойкий характер и абсолютно белые волосы. А еще она любит море и горячую лапшу. – Твоя лапша – самая вкусная, – говорит она Кёнсу. И Кёнсу искренне улыбается и никогда не рассказывает, что это обычная заварная лапша из пакетиков, которые привозит дядя. Ло – его друг. До каждый раз испытывает большое облегчение, когда она впервые за лето появляется на пляже. – Сегодня у нас гости из города, – добродушно смеется Ло, наблюдая, как оставшиеся на берегу парни бегают друг за другом, пытаясь закинуть в штаны или за шиворот горсть песка. – Вот чем ты должен заниматься, Кёнсу, а не сидеть в этой проклятой палатке и вести разговоры с сумасшедшей старухой. Я всегда говорила твоему дяде, что он должен плюнуть на этот богом забытый пляж и отвезти тебя на настоящий курорт. Какой толк в молодости, если ты одинок? И Ло пускается в длинные путанные рассказы о своей молодости, о первом муже и первой любви. Кёнсу думает о ее словах. И ему становится неожиданно горько: разве он одинок? Он смотрит на смеющихся парней, которые бегут по воде, прямо в одежде, навстречу возвращающейся из моря лодки. В груди вскипает неожиданная горечь. Кёнсу искренне не считал себя одиноким. До этого момента. До момента, когда он понимает, что хотел бы стать частью такой шумной компании. Быть на равных с блестящим Чонином или шумным и смешливым Чанёлем. Кёнсу удивляется сам себе: когда эти желания поселились в нем? Может, они давно таились глубоко внутри, а приезжие городские ребята вскрыли их, вытащили на свет, приманив своим громким смехом и легкостью движений. Кёнсу видит, какая бывает дружба. И понимает, что его дружба с дядей и Ло – совсем другое. Совсем не то. Маленькая старушка тыкает его носом в очевидные для окружающих вещи, и у Кёнсу сжимается сердце. Больше никто не подходит к палатке. Только Чанёль заносит ключи, несколько минут восхищенно рассказывает, как красиво и захватывающе в открытом море, а потом убегает к друзьям: дурачиться у воды и валяться на песке. Ровно в десять вечера дядя закрывает киоск, а Кёнсу собирает палатку, укладывает продукты в ящики и накрывает брезентом. – Присматривай за ними, – говорит дядя прежде, чем уехать. – Они парни неплохие, но больно шумные и суетливые. Будут костер жечь, так я разрешил. Главное, чтобы поближе к воде. – Хорошо, – Кёнсу кивает. Дядя треплет его по волосам и садится в машину. До ощущает босыми ногами тепло нагретого за день асфальта. Когда автомобиль отъезжает, мазнув светом фар по Кёнсу, пляж погружается в темноту. Это легкая и приятная Кёнсу темнота. Она не беспросветная, как зимняя городская ночь, а приветливая и успокаивающая. Это темнота, какой она была до начала времен. И за миллионы лет существования Земли она ни капли не изменилась. Кёнсу всегда находит в этой мысли неожиданное успокоение. Он медленно возвращается в трейлер, полной грудью вдыхая вечерний прохладный воздух. Наспех перекусывает, переодевается и ложится на узкую кровать, оставляя включенным электрический ночник. Кёнсу снова погружается в книжный мир, изредка выглядывая в окно. В нескольких метрах от воды парни из города действительно пытаются развести костер. Их громкие крики через полчаса оповещают Кёнсу, что им это удалось. А потом Кёнсу снова совершенно выпадает из реальности, пропадая в фантастическом мире, который мешается с воздухом, проникает в легкие и наполняет веки Кёнсу тяжестью. Он дремлет, опустив голову на согнутую в локте руку, и ему снится, что он идет под черным флагом сквозь шторм. Ему ни капли не страшно, даже когда огромная волна обрушивается на палубу и смывает керосиновые фонари, заставляя их упасть на деревянный пол с громким стуком. Стук повторяется еще раз, и Кёнсу открывает глаза. В маленьком окошке трейлера возникает вихрастая голова Чанёля. – Прости, – быстро говорит Чанёль, когда До опускает стекло. – У тебя горел свет, и я подумал, что ты не спишь, а теперь… Ты все равно не спишь. И Чанёль смеется, непривычно негромко и совсем по-детски. Кёнсу трет глаза и улыбается в ответ. – Посидишь с нами? – спрашивает Чанёль. – Все ребята хотят, чтобы ты к нам присоединился. Все, – думает Кёнсу. – И Чонин?.. – Посижу, – соглашается До. Он выходит из трейлера и идет за Чанёлем к весело полыхающему костру. Кёнсу чувствует себя смущенно и неловко, но – хорошо. Он думал сегодня о том, как было бы здорово почувствовать себя частью дружной компании, и теперь ему выпадает такой шанс. И уже неважно, зовут его из вежливости или потому, что действительно хотят видеть. Кёнсу посидит совсем немного, чтобы не привыкнуть, чтобы не пригреться всерьез у чужого огня. Чанёль сажает его рядом с собой на сухое бревно, которое вместе с другими бревнами парни притащили с ближайшего холма. Все бурно приветствуют Кёнсу, и он чувствует, что это – искренне. Чанёль вдруг всплёскивает руками, смешно трясет головой и заявляет, что еще не всех из них представлены До. И каждый смешливый парень из тесного круга встает с шутливым поклоном и жмет Кёнсу руку, называя свое имя. Кёнсу старается запомнить каждого. Чанёль. Чонин. Чунмён. Сехун. Минсок. Бекхён. Чонде. Исин. Все городские. Все красивые и небрежно стильные. Кёнсу обхватывает руками коленки, обтянутые старыми спортивными штанами, и смотрит в огонь. Чанёль протягивает ему бумажный стакан с пивом, и До делает маленькие глотки. Парни ведут между собой неспешный разговор, и Кёнсу не вслушивается, держится немного в стороне, хотя плечом ощущает плечо Чанёля. Вдруг Минсок вскакивает и бежит в сторону минивена. Возвращается с чехлом, из которого Сехун достает гитару и легко проводит рукой по струнам. Кёнсу смотрит на него сквозь огонь. В неверных всполохах пламени Сехун кажется еще красивее. Но не уверенной красотой Чонина, который сидит с ним рядом, а той красотой, о которой люди не догадываются, а на сказанное им «ты красивый» округлят глаза и недоверчиво пожмут плечами. Сехун наигрывает мелодию, а Минсок напевает вполголоса. Бекхён тоже вливает свой голос в песню. Их приятно слушать, прикрыв глаза. Кёнсу так и поступает: веки изнутри окрашивает желтым, а голоса, звуки гитары и шум прибоя мешаются в одну восхитительную мелодию. Сехун играет увереннее и заканчивает песню громкими аккордами. Все смеются и хлопают. Кёнсу тоже открывает глаза, хлопает и улыбается, а потом переводит взгляд на Чонина, и мурашки бегут по коже. Чонин смотрит в упор, и его глаза блестят. До хочет отвести взгляд и не может. Вдруг Чанёль вскакивает с места, обходит костер и нетерпеливо вырывает гитару у Сехуна из рук. – Дай я, – бормочет он под нос, перебирая струны. Чонин пользуется моментом: встает со своего места и садится рядом с Кёнсу. Кёнсу вздрагивает, когда их плечи соприкасаются. Это оказывается совсем не одним и тем же: касаться плечом Чанёля или касаться плечом Чонина. Чанёль возвращается с гитарой и замирает, обнаружив, что Чонин занял его место. Бекхён заливисто смеется. – Садись с Сехуном, – говорит Чонин. Чанёль наклоняет голову, смотрит насмешливо и коротко спрашивает: – Кёнсу? И Кёнсу кивает, сообщая, что все в порядке. Чанёль усмехается и садится на место Чонина, подмигивает До и резко трогает струны. – Напой ту песню, – просит он Минсока, поворачиваясь в его сторону. – Про последнее лето… – Про первую любовь, – подхватывает Чунмён. И Кёнсу вдруг кажется, что это пророческие слова. И вся песня – горько-сладкая – пророческая. Он зябко ведет плечом, вслушиваясь в строчки, и не успевает пожалеть о том, что не надел куртку поверх футболки, потому что Чонин опускает ему на плечи свою рубашку. И пусть рубашка – это совсем не спортивная куртка с двойной подкладкой, но Кёнсу становится неожиданно тепло. Исин по левую сторону от него неожиданно понимающе хмыкает. Чонин не смотрит и ничего не говорит. Отпивает пиво и смеется, когда Чунмён импровизирует, едва не срывая голос. Когда Сехун ловит блуждающий взгляд Кёнсу и мягко улыбается, приподнимая стакан, До чувствует себя одним из них. Он не позволяет этому чувству заполнить себя, но обещает себе сохранить память о нем. Украдкой Кёнсу склоняет голову к плечу и все-таки нюхает воротник рубашки Чонина. Он едва уловимо пахнет стиральным порошком, сильнее – потом и морской солью. Кёнсу улыбается. Они еще долго сидят у костра, пьют и смеются, вспоминая любимые песни. Чонин больше не смотрит на Кёнсу, а потом молча провожает до трейлера, когда Кёнсу извиняется и объясняет всем, что ему рано вставать. Его наперебой успокаивают и говорят, что все в порядке, что они и сами уже скоро поедут домой. Его благодарят, Чанёль треплет по волосам, а Сехун даже обнимает – трогательное ребячество. И только Чонин провожает и не смотрит на него. Только не берет обратно рубашку, мягко отталкивая протягивающие ее руки, и говорит: – До следующего воскресенья, Кёнсу. И рубашка повисает в руках До, словно обещание. И До почти верит, что Чонин вернется.