Между субботой и понедельником

Через неделю Чонин не возвращается: просто звонит в субботу и говорит «не получится». Они не приезжают, и у Кёнсу свербит в груди. Он все понимает. Работа. Учеба. Приближение осени. Он все понимает, но надеется на еще одно воскресенье. «Посмотрим», – говорит Чонин. Он звонит еще три раза между четвертым, неслучившимся, и пятым, предстоящим, воскресеньями. Он мало говорит, но много слушает. Просит Кёнсу рассказывать: о себе, о море, о снах и мечтах. И Кёнсу рассказывает, и ему кажется, что они становятся еще ближе друг к другу, хоть физическое расстояние не сокращается ни на метр. Бэкхён атакует Кёнсу смс. Большая часть, вопреки заверениям Бэка, не смешные, но Кёнсу находит их удивительно трогательными, и не может выбрать, какие придется удалить, когда телефон пищит, сообщая, что память заполнена. Кёнсу часто ходит к большому камню. Он любит его еще сильнее. Он знает, что когда все кончится – лето, дружба, любовь – камень останется. И Кёнсу всегда сможет найти его и вспомнить. Пройдет не один десяток лет, и вода вымоет землю, сточит все на своем пути, но Кёнсу уже не будет. И некому будет помнить, и некому – жалеть. Кёнсу подолгу сидит на камне и слушает музыку. Чонин оставил ему свой плеер, и среди сотен треков Кёнсу находит ту самую песню. Его песню. Их песню. Все вокруг приобретает особое значение, когда звучат знакомые слова. Море и пляж – прекрасно, и до встречи с Чонином Кёнсу никогда бы не подумал, что есть то, что сделает их еще прекраснее. Когда наступает пятое воскресенье, к Кёнсу возвращаются все страхи разом. Он то и дело что-нибудь роняет, блуждает взглядом по водной глади, а потом долго смотрит на асфальт парковки. Все у него внутри просит, тянется навстречу тем, кто далеко. Утром никто не приезжает. В полдень никто не приезжает. Не приходит старая Ло, и Кёнсу дает себе обещание, что завтра они с дядей сами съездят к ней. И Кёнсу действительно беспокоится, но гонит свое беспокойство прочь. Сегодня ему хочется провести последний счастливый день этого лета. Кёнсу сжимает в руках телефон, но боится позвонить Чонину. Боится услышать. И только вечером, когда солнце уже скрывается за горизонтом, фары минивена освещают парковку. Кёнсу почти срывается места, но заставляет себя остаться и вглядывается сквозь сумрак наступившей ночи в знакомые лица. Компания подходит, толпится у палатки, но в этот раз никто ничего не заказывает. Они смотрят, улыбаются и смеются, и говорят с Кёнсу, о Кёнсу, о себе, о том, как они скучали. И это так хорошо, так больно. Когда дядя закрывает киоск и заносит Кёнсу ключи, то восемь пар рук помогают собрать палатку. А потом все идут купаться в холодной воде, отражающей бледный месяц, и тактично позволяют Кёнсу и Чонину держаться в стороне. Чонин подплывает совсем близко, целует Кёнсу в нос, касается кончиками пальцев его щеки. – Я скучал, – говорит До. – Я тоже, – говорит Чонин. Он обхватывает Кёнсу под водой за талию и притягивает к себе, целуя в губы. И они едва удерживаются на плаву, поэтому, разрывая поцелуй, Чонин увлекает Кёнсу ближе к берегу, где они могут упираться ногами в песчаное дно и целоваться, не обращая внимания на все, что происходит вокруг. Чонин проникает рукой под плавки Кёнсу, обхватывает ягодицу, скользнув пальцами в ложбинку, и Кёнсу коротко стонет ему в рот. Чонин хочет сжать сильнее, притянуть До еще ближе, но Сехун решает, что самое время обрушить на них тучу брызг. Кёнсу и Чонин отрываются друг от друга, но смеются, и принимают вызов. К Сехуну на помощь спешат Чанёль и Исин, а Бэкхён тянет Чунмёна на помощь «нашему До». Минсок и Чонде переглядываются, улыбаясь, и встают по разную сторону воображаемых баррикад. Вдевятером они колотят по воде, окатывают ею друг друга и смеются, а потом Бэкхён поднимает голову к небу и издает победный вопль. Все остальные вторят его громкому крику, и это – свобода. Кажется, их услышат из космоса. И это тоже музыка, музыка, музыка. – Сбежим? – тихо спрашивает Чонин, когда, спустя час, они все сидят у костра. – Давай еще немного побудем, – просит Кёнсу. И Чонин улыбается уголками губ и целует его в висок. Чунмён снова поет, но песня – другая. Слова те же, уверенные гитарные аккорды тоже, но поет Чунмён по-другому. Кёнсу слушает и почти не дышит, потому что в песне столько чужой боли, чужой надежды и чужого обещания. – Я хочу провести с вами столько времени в своей жизни, сколько смогу, – говорит Чунмён, когда заканчивает петь. Он не смотрит ни на кого, садится ближе к огню прямо на песок, и подтягивает колени к подбородку, с силой сцепляя руки в замок. У Бэкхёна влажные глаза, и он хочет что-то сказать, но Сехун жестом останавливает его. Подходит к Чунмёну, садится позади него, обнимая со спины. И Чунмён расслабляется, опускает руки и откидывает голову на чужое плечо. Чанёль медленно перебирает струны. – Чунмён и Сехун – они?.. – начинает Кёнсу. – Друзья, – говорит Чонин. Кёнсу становится стыдно за свои мысли, но Чонин не злится. Смотрит прямо в глаза и улыбается. Все в порядке, говорит он без слов. До не выдерживает, поднимается и тянет за собой: – Пойдем. Они идут к трейлеру. Кёнсу крепко сжимает руку Чонина и думает о том, что завтра утром – прощание. Что он будет обнимать людей, которые ему больше не чужие, но которых он вряд ли еще раз увидит. Они, конечно, будут в восемь голосов уверять в обратном, и нестерпимо захочется поверить, но… Но. Чонин садится на кровать и тянет Кёнсу к себе на колени. Кёнсу прижимает к нему, льнет доверчиво и заглядывает в глаза. Хочет сказать, что любит. Но Чонин догадывается сам, подается вперед и говорит, задевая своими губами губы Кёнсу: – Когда ты совсем молодой, все можно прочесть по лицу. – Ты младше меня на год, – тихо возражает Кёнсу. – И постоянно говоришь мне такие вещи. Откуда тебе знать? – Я чувствую острее, потому что всегда жду подвоха, надлома, несчастья. – Жди хорошего, – горячо просит Кёнсу. – Мы будем взрослеть и меняться, но пусть это будет движение к счастью, к лучшему в нас. Пусть… – Посмотри на меня. Чонин отстраняется так, чтобы Кёнсу мог удобнее рассмотреть его лицо. И Кёнсу видит и верит, и не верит, но не может перестать смотреть. Боится, но затыкает сомнения, прикусывая губу. Как сложно. Как легко. Чонин его любит. Любит. Любит. Чонин хочет, чтобы Кёнсу верил за двоих. Они долго и лениво целуются. Кёнсу чувствует, как Чонин беспорядочно водит ладонями по его телу, гладит и сжимает, и не может остановиться. – Ты красивый, – говорит Кёнсу. – Вы все – красивые. – Мы научим тебя, – смеется Чонин. - Разве этому можно научиться? – Можно. Сехун тебе поможет. Только, пожалуйста, не принимай на веру всё, что он будет говорить и, если будешь сомневаться, звони Чунмёну. – Но причем здесь Сехун? – Кёнсу удивленно отстраняется. – Это секрет. И он убьет меня, если узнает. Но я скажу тебе, чтобы ты не так грустил завтра: Сехун перепоступил в твой колледж. Сказал, что ему без разницы, где учиться – везде платить. Он у нас не умник, – улыбается Чонин. – Будет тебя защищать, пока мы все не рядом. Сехун ведь очень расстроился, когда узнал, что ты старше. Думал, теперь ты будешь нашим макне. - О, – говорит Кёнсу, и ему хочется плакать. Они не оставят его одного. – Вот! Запомни это выражение лица. Сделаешь точно такое же, когда увидишь Сехуна в своем колледже. – А ты? – спрашивает Кёнсу. – Я поступил в Сеуле. Три сотни километров. Десять месяцев до новых каникул. Почти сорок воскресений. Сегодня Кёнсу не будет плакать. Не будет. Он закусывает губу до крови. Чонин снова целует его, но жарче и глубже, и внутри у До все плавится, а к паху приливает возбуждение. Они избавляются от одежды, и эту последнюю летнюю ночь не могут оторваться друг от друга. Чонин берет Кёнсу не раз и не два, но сливается с ним в бесконечное, горячее, прекрасное. И Кёнсу стонет и твердит чужое-родное имя, выгибаясь, растворяясь, доверяясь. Сегодня можно. Этой ночью – можно. Это ведь почти, как навсегда?.. Последнее летнее воскресенье перетекает в последний понедельник. Кёнсу не знает, что ждет его и Чонина. Что ждет его первую любовь и хрупкую первую дружбу. Не знает, что случится с каждым из них в обозримом будущем. Он не знает и… Не хочет знать. Потому что люди всегда жалеют самое первое. Потому что расставание – всегда больно. Потому что на самом деле навсегда не бывает ничего. Но что бы ни случилось, Кёнсу знает, что наступит новое лето. И это неизбежно и правильно. Они с Чонином обязательно придумают что-нибудь, чтобы дождаться его вместе. Кёнсу теперь не одинок. Он – девятый и единственный.