Heathens

Харли редко вспоминает своё прошлое. Оно давно истёрлось из её памяти, выцвело, как очередные синяки на коже. Она боится себя той — совершенно нормальной, даже скучной, в узкой юбке и очках с полупрозрачными стёклами, поэтому внезапные приступы ностальгии заглушает кругляшками таблеток или алкоголем. Харлин, девчонке, тешущей себя глупыми надеждами и грёзами, больше нет. Она умерла от сильного удара тока, была брошена на койке, привязанная верёвками, среди остальных убитых. Теперь есть Харли Квинн. А Харли не мечтает. Но нарушает это правило с отчаянной периодичностью, растворяясь в надуманных образах и глупо улыбаясь. Видение Чаровницы впечатывается в мозг, проникает в сознание расплавленным металлом. Это как обсессия, невроз — не избавится, не вытравить, только методично опускать нож меж пальцев вслепую, сдирая кожу при осечках. Она жмурится, вновь видя свою семью: двух очаровательных ангелочков со светлыми кудрями волос и голубыми наивными глазами, Джея, такого непривычно спокойного, без парализующего электричества в каждом жесте. Это лишь сладкая ложь, что больше похожа на удар, ломающий рёбра, лишь злая магия чёрной ведьмы. Харли никогда не будет иметь детей, а Джокер никогда не даст выцвести неону своих волос. И любимый будет возвращаться не с работы, а с перестрелки весь в чужой крови и с безумной улыбкой. «Ты ведь знала, на что шла», — шипит один из голосов; тот, что всегда освобождает её от оков мечтаний. «А дети очень крикливы и капризны», — говорит другой. «Неужели ты недовольна жизнью с ним?» — звучит уже обвиняюще. Харли выдыхает. Пальцы левой руки кровоточат, неприятно ноют, и она морщится, вытирает их о футболку. Надо собираться. Сегодня мистер Джей обещал море веселья, а значит, завтра Готэм будет оплакивать кровью убитых. Она надевает красное платье, крутится перед зеркалом, смеётся. Пирожку должно понравится. Под шёлком несколько револьверов и метательных ножей, скрытых кружевом чёрных чулков. Харли мажет губы яркой помадой, рисует стрелки, заплетает волосы в сложный пучок, скрывая цветные кончики. Сегодня она побудет состоятельной леди, отдающей часть денег на благотворительность и посвящающей себя исключительно модным показам; примерит одну из своих сумасшедших фантазий; побудет чуточку нормальной. Она выходит из комнаты, цокая тонкими шпильками по полу, и смотрит на Джокера, не моргает. — Пирожок... — Нравлюсь? — ухмыляется он, обнажая белые зубы вместо металла. Харли не узнает его, едва не открывает рот от удивления. Умело замазанные татуировки и вместо зелёного неона — тёмные волосы. — Тебе всегда шли костюмы, — находится она.

***

Они подъезжают к дому, увитому тесным объятием плюща и лепнины, когда солнце скрывается за шапками деревьев. Джей открывает дверь автомобиля перед ней, поддерживает за руку, ведя вперёд. Внутри до тошноты изысканно, вычурно; всё блестит, переливается. Харли с приклеенной улыбкой изучает окружающих, цепляется взглядом за маленькую девочку с каскадом светлых кудрей. Она очаровательно улыбается ей, теребит крошечными пальчиками кружевной подол кремового платья, подбегает, протягивая ладошку. — Привет, милая, — растерянно бормочет Харли. — Здравствуйте! — восклицает, крепко сжимая её пальцы. — Меня зовут Санни, а вас? Она чувствует напряжённый взгляд Джокера, передёргивает плечами нервно. — Я Харлин. — Вы такая красивая, — восторженно бормочет Санни, уже касаясь её светлого локона. — Прямо как моя мама. — А... А где твоя мама, милая? — На небе. У Санни глаза пронзительно голубые и обрамлены пушистыми ресницами. Санни словно реалистичная наркотическая галлюцинация, цельная картина из запутанных образов в её голове. Санни хочется прижать к себе и никогда не отпускать. — А вас как зовут? Джокер смотрит на неё свысока, насмешливо и растягивает губы в неожиданно тёплой улыбке. — Меня зовут Джозеф, милая. Квинн дёргается, смотря на время, чувствует, как тесный лиф сжимает грудь, мешая дышать, а девчушка убегает куда-то, растворяется в разномастной толпе. Реальность кажется гиперболизированной фантазией. Ужасно неправилен и этот бал, и сложная причёска вместо двух задорных хвостиков, и спокойная статность вместо обжигающего безумия Джокера. Он возвращается так же быстро, как и пропадал, обнимает её за талию, приглашает на танец. Она боится его нормального, человечного, того, каким хотела сделать, устроившись в Аркхэм. Без лихорадочного блеска в глазах и металла улыбки Джокер, кажется, кем-то другим, потусторонним, недостойным этого имени. Но сейчас она может представить, что они абсолютно нормальны, что сумасшествие вытравлено из их сознания скучной типичностью. Что она домохозяйка с двумя очаровательными малышами, а он какой-нибудь бизнесмен, постоянно пропадающий на работе. — Готова повеселиться, детка? — шепчет он на ухо, возвращая в свой голос привычную вкрадчивость, становясь собой. Она облегчённо вздыхает, тянется к пистолету. Её не надо спрашивать дважды.

***

Харли нанизывает чужие кольца на пальцы, сковывает запястья золотом и платиной, стреляет в головы людей, позволяя крови впитываться в ткань платья. Мистер Джей сказал, что никто не должен выжить. Мистер Джей сказал, что на этом благотворительном балу будет больше двухсот человек. Наёмники кричат, хохочут, патроны падают на мрамор, отбивая похоронный марш собравшимся. Выживших не осталось, и она даже не смотрит по сторонам, боясь увидеть каскад окровавленных кудрей и пустые глаза цвета неба. Харли уничтожает надуманную идеальность, размазывает помаду, разрезая губы в клоунской улыбке. Харлин распадается на кусочки, вновь бьётся электрошоком её смеха. Квинн больше по душе быть окровавленной и счастливой, чем препарировать себя ненужной любезностью. Она обвивает шею Джокера, смазывает грим, обнажая татуировки; целует, прикусывая его губы до крови, чтобы они вновь стали привычно алыми. Понимает, что не нужно ей красивой жизни и отношений, сошедших со страниц романа; что мечты и существуют для того, чтобы оставаться неисполнимыми. — Давай будем устраивать поменьше переодеваний, сладкий.

***

— Никто ведь не выжил, Пирожок? — интересуется она, смотря на смазанные силуэты домов, пролетающих мимо, скрывает напряжение как может. Джокер смеётся в ответ, кривит губы в широкой улыбке, подмигивает. — Совершенно.