Красный

Бэкхён был дальтоником. Он был им все 22 года своей жизни. Бэкхён не путал красный с синим или коричневый с жёлтым; его мир был бесцветным. Бэкхён жил в мире, лишённым цвета, окружённый людьми, живущими в цветном. Людьми, что не понимали саму идею того, что они живут под совершенно другим спектром. То же небо, но разные цвета. Бэкхён никогда не видел ни радугу, ни свет, что, проходя через призму, рассеивался столь прекрасным образом. Он никогда не видел неоновые огни, что танцевали пируэты по стеклянным окнам и отскакивали от зеркал, отражаясь на потрясающие переливы играющего на стенах дождя; или северное сияние, что заполняло небо своей изящной мелодией, готовое сломиться на рассвете. Он никогда не танцевал среди пастельной палитры заката, никогда не кружился с пастельными ленточками восхода. Его мир был скорее наполнен тенями, чем цветом. Чёрный и белый, серый и его оттенки, и ещё больше серого и его оттенков (Бэкхён всё равно не мог увидеть разницу). То, что было серым, было серым, красное было серым, жёлтое было серым, голубое было серым, и всё остальное. Монохромазия, он слышал, что это называется именно так. Очередное скучное серое слово. Ему пытались объяснить цвета. — Красный, он... тёплый. Очень тёплый цвет. — Он горячий, если потрогать? — Нет,.. — Тогда как я могу узнать, как выглядит тепло? В большинстве раз на том объяснения и заканчивались. Бэкхён был смышлёным мальчиком, несмотря на то, что преподаватели в детском саду думали наоборот: когда они говорили произнести один цвет, он выбирал другой. Он был хорош в математике и науках, где он всех превосходил с большим отрывом, но искусство и раскраски по цифрам были не для него. Уже с малых лет Бэкхён размышлял о том, что в любом случае искусство не было ему необходимо, когда он повзрослеет, и его не нужно оценивать в чём-то, что может отражать его (якобы не существующие) художественные навыки. Так или иначе, глубоко внутри Бэкхёну хотелось, чтобы он мог гордиться собой так же, как и другие дети, когда те показывают своим матерям очередную работу по рисованию, или хотя бы не видеть едва заметную гримасу на лице матери, когда он что-то рисовал. Со временем Бэкхён научился видеть разницу между разными цветами благодаря помощи своих друзей. Они раскладывали футболки, шарики, игрушки и любые другие вещи различных цветов и указывали ему на них, впустую проводя ночи, потому что Бэкхён считал это всё бесполезным, ведь даже если он может видеть разницу между цветами, сами цвета он никогда не увидит. Он никогда не узнает великолепие цветов, от существования которых люди чувствуют благоговение, как и никогда не поймёт, как грамотное сочетание нескольких может нести в себе что-то печальное; но он понял, что потакать своим друзьям и позволять им тратить их же время, указывая ему на цвета, хоть и не поможет, но и дискомфорта не принесёт. — Вот это красный, — указали ему на серый. — Оранжевый, — чуть более светлый серый. — Жёлтый, — самый светлый серый из всех. — Зелёный, синий и фиолетовый, — Бэкхён для себя решил, что красный - его любимый, потому что это был первый цвет, который он научился отличать от остальных. Но красный был разных оттенков - тёмный красный выглядел ближе к чёрному или "фиолетовому" серому, жёлтый порой был практически белым или серебристым, но Бэкхёну не хотелось иметь со всем этим дело. В его библиотеке цветов был только чёрный, белый, серый и "красный" серый. В конце концов он смирился с этим. Его не беспокоило отсутствие цветов в его мире, потому что он никогда не знал, каково это - видеть их. Как я могу скучать по чему-то, чего никогда не знал? было привычным ответом на вопросы. Мог бы ты скучать по Лондону, никогда не побывав там, или по кошке, которой у тебя никогда не было или которой ты никогда не видел? Он мог стоять напротив зеркала и не понимать, сколько всего он на самом деле упустил, ничего не видя сквозь призму серого цвета: от тёмного чёрного цвета его волос до слегка серого его кожи и белого его зубов, что показывались, когда он с утра натягивал на своё лицо фальшивую улыбку. Тем не менее, Бэкхёна беспокоили другие вещи. Он был встревожен тенденцией вешать ярлыки, отсутствием друзей из-за тех, что считали его странным или распространяли слухи за его спиной, и тех, кто полностью игнорировал его. Он был расстроен тем, что не мог участвовать в разговорах с умнейшими людьми в классе в средней и старшей школе, когда они говорили о науке с точки зрения цвета. Хлорофилл. Цвет листа лакмусовой бумаги. Разница между пунцовым ожогом от стронцевого пламени и сиреневого от калиевого. Реакция между медью и нитратом серебра для нитрата меди (II), по-видимому, окрашивалась в красивый синий, но всё, что видел Бэкхён - серый, из-за чего думал, что из образовательных бесед он тоже исключён. Он не чувствовал, что ему рады в мире, где всё ориентировано на цвета, и чувствовал себя так одиноко в своём мире, не ориентированном на них. Он научился быть в стороне от людей. Ему не хотелось говорить о своём бесцветном мире. Он понял, что, в любом случае, лишь малое из того, что он делал, требовало различать цвета, и его минимального понимания цветов будет достаточно, чтобы пройти через всё худшее. Он едва ли мог определить, к какому цвету принадлежит тот или иной серый, и хотя он не обращал особого на это внимания, ему всегда было проще узнать красный. Он организовал содержимое своего шкафа таким образом, что когда ему говорили надеть рубашку определённого цвета, он мог с лёгкостью найти её (хотя сочетать одежду было трудно, из-за чего он часто носил чёрные штаны или джинсы и простую рубашку). Бэкхён не возражал против этих муторных процессов в своей жизни. Пока это уберегало его от насмешек и объяснений, всё было в порядке. Он думал, что навечно застрял в этой серой рутине, что поглотила его, пока что-то не прорвало её в один декабрьский день.