Мой Лорд

Он служил ему на протяжении долгих лет. Отдавал себя всего своему господину, чтобы тот смог осуществить свой грандиозный план, вынашиваемый годами. И какова награда? Бесчисленные шрамы, слепота на один глаз? Хозяин ни разу не похвалил его. Не одарил простой одобряющей улыбкой. Порой одноглазый думал, что бросит все, уйдет и заберет с собой свою многочисленную стаю. Или хотел верить, что думал так. Ведь стоило ему в очередной раз предстать перед своим господином, вся злобная решимость таяла, расступалась перед ослепительной белизной будущего императора. Альбинос всегда казался чужим среди своих слуг. Сам свет скатывался по его безупречным перьям, словно павлин был не из этого мира. Господин всегда смотрел на своих подчиненных свысока, словно расхаживал среди грязи. И вид его прямого стана, звук цокота стальных когтей, шлейф белого хвоста всегда вызывали у одноглазого волка непомерное восхищение. Словно быть рядом с ним, прислуживать ему, все это делало его частью этой красоты. Вожак стаи угрюмо воспроизводил в голове недавний разговор с Лордом. И глухо рычал в бессильной злобе на самого себя. Нельзя было лезть не в свое дело; если господину надобно было считать следующий год Годом Павлина, а его начало провозгласить в день, когда он полностью подчинит себе Китай, то пускай было бы так. Одноглазый стянул тряпичную повязку со своей лапы и тихо заскулил, начиная зализывать глубокие порезы — стальные когти хозяина всегда были остро заточены. Но вместе с болью пришло сильное негодование, граничащее с обидой и гневом — неужели за столько лет преданной службы все, что заслужил этот волк, были сплошные злостные замечания и болезненные наказания почти ни за что?! Однако вояка с беспечной глупостью и наивностью продолжал надеяться, что когда-нибудь Лорд Шень похвалит его, даже, несмотря на то, что волк понимал — ни завоевание Китая, ни мировое господство не заставит это белоснежное существо уподобиться грязи, которая ему служит, чтобы похвалить. Это то же самое, что благодарить землю, по которой ходишь. Но вожака стаи все равно тянуло к нему, будто он был не волком вовсе, а жалкой собакой. Была ли это сильная привязанность, развившаяся за все эти годы или что-то другое, вояка решил не задумываться. Он и так был запутан, хотел уйти, а не мог. Остроконечные уши навострились, и волк вскинул голову. Его единственный глаз расширился от удивления и страха, когда он понял, что слышит размеренные неторопливые шаги своего хозяина. Звонкое перестукивание стали по каменным плиткам становилось громче, пока не затихли позади одноглазого. — Новые указания, мой Лорд? — поспешно спросил волк, наскоро обернув тряпкой порезанную лапу. — Покажи, — холодно сказал Шень и, прошуршав шикарным хвостом по полу, приблизился к одноглазому. Волк только успел развернуться, когда его господин оказался совсем рядом. И послушно, но со страхом, протянул травмированную конечность. Он ожидал новой боли, когда хозяин начнет изучать рану, как он часто любил делать, но никак не осторожного прикосновения мягких перьев. Вояка с нескрываемым изумлением наблюдал, как Шень снимает тряпичную повязку и пачкает свои белоснежные перья в крови, хотя она почти успела свернуться. Почему его Господину нравилось смотреть на причиненные им раны, Волк лишь догадывался. Но не было сомнений в том, что это приносило павлину удовольствие.  — Глубокая, — спокойно заметил Шень, бросая кровавую тряпку на пол, волк едва подавил скулеж. — Я могу заставить тебя страдать сильнее, чем ты думаешь, — вкрадчиво прошипел альбинос, голос его дрожал. От гнева? От удовольствия?  — Лорд Шень, позвольте… — начал было одноглазый, но был сразу остановлен движением крыла. Но павлин не замахнулся, чтобы ударить, он только стянул белоснежный пояс со своих одежд. Широкий чистый и шелковый. А затем обернул дрожащую лапу в белоснежную ткань. На шелке медленно проступили красные цветы.  — Не перечь мне больше, — сказал будущий император, наблюдая, как волк падает перед ним на колени. В прошлом белые перья легли на серую голову. Одноглазый вояка, словно последняя собака, а не бравый воин, замахал пушистым хвостом, осторожно и с дрожью начав ластиться о мягкие перья. Захотелось самому прикоснуться к Господину, почувствовать своими пальцами тепло непокорного тела. Стать ближе. Волк сжался под напором своих чувств, испугался своих инстинктов и с досадой опустил голову так, что павлину пришлось бы склониться, чтобы продолжить перебирать перьями жесткую шерсть. Чего Шень не стал делать. Он просто опустил крыло и, надменно глядя сверху-вниз на вояку, произнес:  — Собирай своих волков, мы отправляемся сейчас же. Лорд развернулся и неторопливо направился к выходу из помещения, оставив одноглазого смотреть, как стелется по полу белоснежный хвост, словно мантия императора. Когда затих цокот железных когтей его господина, волк тихо, но горько заскулил. От отчаяния.