Белая

      Спицы солнца ломаются о горизонт. А в мокром небе — разве что больные пузыри. Перистые облака, облачные птицы, птичьи перья. Болезненность августа и асфальт-зеркало, совсем не белый — цве́та неба, домов и шагов. Суточное вращение Земли, разговоры прохожих — а кто говорит. Белые цветы в кадках и катящиеся по лепесткам капли-слезинки. Сохнут после дождя зонты, сохнет после дня город, сохнут жилы в истоптанных ногах. Толпа, тахикардия. Толчки, теснение, тени.       Старый дед, с покорёженным жизнью лицом, со щербинами на щеках и глазами, пронзительно источавшими близость смерти, стоял, опёршись на дрянные костыли, и продавал остатки своей жизни и вчерашнего ужина: пожелтевшие чёрно-белые фотографии, жухлые книги, одеревеневшие за годы поделки из дерева, половина котлеты, огрызки, ошмётки, элементарные частицы. Ши остановилась посмотреть на эту выставку мимолётности, располагавшуюся под аркой, в тени, куда угол проникнуть лучу не даст, — белым из вещей был только четырёхугольник.       — Почём? — обратилась к старику.       — Это рама. Сам её сделал, тридцать семь лет назад. А покрасил недавно, на продажу. Хочешь, зеркало вставишь. Можешь окно вставить, — говорил медленно, даже занудно, словно пребывал в поисках утраченного времени, а слова выдавал так, между делом.       — Так почём? — повторила Ши.       — Эх, внучка, знала бы ты, как много эта вещь для меня значит, — протяжно, будто для него огромным трудом было вспоминать слова.       Ши промолчала, ожидая, что он всё-таки ответит на её вопрос, но тот и не думал:       — Знаешь, внучка, никто ведь не возвратился оттуда ещё. Никто не унял, — с каждым словом он будто продолжал останавливаться, продолжал тонуть где-то в упархивающих ввысь мыслях. Его лицо постепенно окрашивалось тенями мечтательности и спокойствия, глаза так и рвались закатиться, и он, казалось, прилагал немалые усилия, чтобы просто держать зрачки в неподвижности.       — Рама, — спокойно и чётко сказала Ши.       — Ах, эта… — он словно вернулся из забытья; спал, а его вдруг разбудили, и он, ещё до конца не понимая, где очутился, пытался вернуть память о себе и обстоятельствах. — Эта — ну, пара желудей.       — Жёлуди?       — Ну, а что нам остаётся, внучка. Жёлуд… — он не договорил. Сомнабула внезапно испарилась, а на её месте очутился человек, пытающийся заработать. — Тыщу рублей, внучка.       — Беру, — Ши протянула деньги, и дед поспешил засунуть их в задний карман своих драных штанов. Карман тоже оказался рваным, и купюра выскользнула из него, плавно накрыв собой одну из фотографий, разложенных на поеденном молью ковре.       — Ой, внучка, подними, а? — произнёс дед, чуть улыбаясь, — должно быть, его и самого забавляла собственная дряхлость. Ши подняла деньги, старик взял и снова засунул в тот же карман.       — Дырявый, — сказала Ши, указав на карман, из которого снова улетела банкнота. Ши положила её в шкатулку — в ней лежали смятые окурки, плевки и какая-то падаль.       Ши ушла с рамой в руках. Везти её домой обещало быть нелёгким делом — серый бетон, жёлтая реклама на синем троллейбусе, чёрные футболки, зелёные волосы, красные рюкзаки, рыжие веснушки, золотистая кожа, розовые губы, пурпурный, оливковый, хаки, лазурь, бирюза, лаванда, медь, сирень.       Её прижали вплотную к окну, давя в живот и дико извиняясь за это — мол, толпа, я не виноват. Запахи потных подмышек, цветочных духов, нечищеных зубов, мокрой псины, свежих роз. Ругань о том, кто не прав, крик младенца, басы из наушников, разговор по телефону. Её стошнило прямо на извиняющегося человека. Белая струя грудного молока вырвалась из её глубин и окатила его волосы, лицо, костюм, портфель, а ещё женщину рядом, цветастый незастёгнутый рюкзак, пару предложений изо рта какой-то девицы. Люди отпрянули насколько это было возможно, но троллейбус продолжал ехать, и у Ши не было никакого желания пробираться к выходу через десятки смотрящих на неё глаз. Мысли вдруг покинули её голову, и она ощутила дикий приступ боли в груди. Резко хотелось есть и спать. Начало терять равновесие сознание усталое — пол уходил из-под ног, как палуба, и она, улетая, схватилась за раму, прислонённую к поручню.       В обморок она не упала — что-то продолжало держать её в подвешенном состоянии. Не на земле, но и не на небе; между. Она висела, и в таком положении доехала до конечной остановки. Кто-то пытался ей что-то сказать, но она не слышала и не слушала — должно быть, можно пытаться прислушаться к чему-то более важному, но пока что это было сродни невозможности. Тело забирало себе всё внимание, по-звериному болело. На конечной она вышла последней, волоча за собой белую раму, — не то под зеркало, не то под стекло. Город был совсем сухим, словно и не было днём никакого дождя. Все воды отошли.       «Моя кровь — мёд».       Ночью уснуть не удалось. Рама белилась в углу комнаты, и невозможно было делать вид, что её там нет. Серпами-лунами вились за окном стрижи, рогом висела луна. И то место на животе, куда давил мужчина в троллейбусе, продолжало болеть, будто пронзённое рогом или рассечённое серпом.       Утром в городе повис мутный туман, горевший жёлтыми фонарями. Ши хотела пить, но воды нигде не было — засуха, пустыня. Живот онемел, но оставалось только терпеть. Ногами она подошла к раме, руками взяла её — немного подумала и поставила обратно.       Делать было решительно нечего, поэтому весь день Ши проплавала в пространстве. Не особо понимая, где она сейчас — в прошлом, и, что важнее, куда ей потом — сейчас. И время, и пространство стали медленно ускользать, сплетаясь, кружась о друг друга и о взаимный центр, шумели и пенились — спиралеобразная масса, взвесь. Люди ходили ёмко, как цепи; кони летели плавно, как радуга. Коронация жизни.       Потрескавшееся стекло одной из витрин не показало Ши ничего. Так пришёл вечер второго дня.