Белая

      Ночь обещала быть долгой. Сознание путалось, мысли спотыкались друг о друга, разум начинало лихорадить. Главное — не думать о том, сколько осталось. Лежи, дыши. К боли не привыкнуть — пожар всё сильнее, всё агрессивнее. Ноги, руки, грудь, живот, голова — всё ныло, плакало; хотелось всадить нож в каждый болевой очаг — кажется, боль можно вырезать, или даже самой боли можно сделать больно. Чувство собственного бессилия окутывало Ши, и в голове оставались лишь две противоборствующие идеи: остановиться, продолжать; всё остальное постепенно уходило — и понимание, и осознание, — и внешнее, и внутреннее. Альтернатива могла бы показаться логичной, если бы не тот факт, что остановиться невозможно: выбор уже сделан. Пути назад больше нет, сколько не передумывай, сколько не осмысляй.       Безбрежная пустота накатывала и застилала — можно ничего не делать, можно делать всё — одно, никакой разницы. По небу скользили тучи, раскатывали, вышагивали — строем, в ногу, навстречу новому дню. Ши стояла на балконе первого этажа и салютовала им сигаретой, уставшая, обессиленная. Сигарета стала окурком — раньше, чем для любого, кто мог это видеть: Ши заметила метаморфозу ещё в тот момент, как держала сигарету-окурок в руках, и только потом, когда окурок-сигарета полетел с балкона вниз, на тротуар, он полностью завершил превращение — для наблюдателя, которого, возможно, и не было.       С куском лимонного мыла в руках, купленного по чьему-то стороннему желанию, Ши отправилась на берег моря — до него пришлось ехать на маршрутке, благо в пять утра она была пустой, если не считать водителя и самой Ши. Доехав, Ши поплелась в сторону детской площадки, находившейся на небольшом насыпном возвышении. Шагать было тяжело — ноги выли, вопили, умоляли отрезать их, только бы избавиться от мучений. Ступни, с надетыми на них кедами, поочерёдно опускались — сначала земли касалась внешняя часть, плюснефаланговый сустав мизинца, затем внутренняя часть, потом пятка, — и поднимались — начиная с пятки, сохраняя опору на передней части стопы, потом едва касаясь пальцами, и, наконец, взлетая. Ходьба. Череда контролируемых падений.       На детской площадке была девочка. Ши подумала, что эта девочка там живёт. Ши устроилась на траве неподалёку, чтобы можно было наблюдать, и задрала юбку; трусов она не носила. Девочка была красивая. Она заметила Ши ещё на подходе, а теперь, притворяясь, что не заметила, начала раздеваться: сняла с себя майку, потом разулась, а после, расстегнув молнию и ремень, стянула джинсы; осталась в обтягивающем белом боди с кнопочной застёжкой прямо под промежностью. Она раздевалась быстро, торопясь, но теперь вдруг остановилась — не спешила становиться нагой. Ши держала юбку зубами; одной рукой — ладонью, без участия пальцев, — тёрла сосок на левой груди, правой плавно вела от живота вниз, медленно приближалась к месту, которое словно набухло, казалось большим и объёмным — не физически, но по чувству, по фантомному ощущению. Ши чувствовала, как резко она намокает, как пышут желанием её нервные окончания — в центре вселенной и вокруг, на двух лепестках и двух листьях. Девочка встала на скамейку прямо напротив Ши, отстегнула кнопки на боди, а взгляд её при этом был прикован к горизонту, начинавшему разгораться, занимавшемуся пламенем рассвета. Ши провела средним пальцем по вагине — снизу вверх, чтобы легко скользить. И, уподобляясь школьнице, которая мастурбирует в первый раз, начала быстро тереть клитор, двигая только пальцем — кисть оставалась неподвижной. Девочка на скамейке теперь была абсолютно голой. Голой и красивой. И с каждым движением пальца становилась ещё красивее. Запах влагалища смешивался с ароматом лимонного мыла и резко бил в голову Ши, и она отдавалась этой похоти самозабвенно. Под ней уже образовалась небольшая лужа, и на смену движениям пальцем пришли движения всей кистью. Два пальца — средний и безымянный — были выпрямлены и описывали круги по часовой стрелке, касаясь не только клитора, но всего вокруг — размашисто; сильнее надавливая и ускоряясь. Если цветок — бутон раскрылся; к разгоравшемуся небу и раздетой девочке. Девочка вдруг перестала делать вид, что ничего не происходит, — теперь она смотрела Ши прямо в глаза. Ещё несколько мгновений — и что-то прыснуло. Ши дёрнулась несколько раз, изо всех сил стараясь не закрывать глаз, не отводить их от смотрящей на неё девочки. Отдалённо понимая, что выглядит в своих конвульсиях и попытках удержаться очень глупо, она возбуждалась ещё сильнее, оргазм становился всё более тяжёлым — как утягивающая в себя пропасть, с каждым мигом ещё, ещё острее, и снова что-то прыснуло — бесцветная жидкость, капли, улетающие к скамейке, к ногам голой девочки. Как только Ши прекратила биться в своей истерике, девочка быстро собрала свою одежду в охапку и ушла. На Ши навалился тысячетонный стыд.

***

      Вечер третьего дня ничуть не отличался от вечера второго, разве что телу теперь было ещё больнее. После того, что случилось утром, Ши, безумно стыдясь и зарекаясь это повторять, мастурбировала ещё два раза. Теперь дома, в своей кровати. Можно было бы и ещё, но натёрлись неприятные маленькие мозоли. И чтобы отвлечься, Ши занимала свою голову размышлениями о еде. Есть нечего, а эти мысли только раззадоривали голод, но так всё равно было лучше, чем думать о боли. Боль трезва, а Ши хотелось пьянеть. Рухнуть в новое беспамятство из того беспамятства, в котором она пребывала сейчас — забыть забытье.       Прошла третья ночь. Всё продолжало оставаться точно таким же. Всё было ужасно. Хотелось вырваться из своего тела — из сковывающей раковины, из храма. Но так нельзя, и потому она просто продолжала бессмысленно бороться. Продолжала поклоняться своим богам — то ли данности, то ли выдумке, а может, это одно и то же. Продолжала верить в своё начальство — свою идею. Верить в свою веру, раз уж больше ничего не оставалось.       Ощущение себя запертой в клетке сменялось чувствованием себя куском мяса. Сознание — где-то там, вдалеке, не имеет никакого решающего смысла. Что-то делать и ничего не делать одинаково трудно при всей этой остервенелой боли; цугцванг. Что дальше-то? Терпеть, только терпеть.       Весь день Ши просидела на балконе, стараясь ни о чём не думать. Голова наливалась этой мыслью до краёв — ни о чём не думать, ни о чём не думать, ни о чём не думать. Думала. Боль никуда не уходила, но вдруг забрезжило вдалеке чувство, что и боль — то ли данность, то ли выдумка. На язву, возникшую вдруг на животе, она уже не обращала большого внимания. Червоточина мучает, но это точно так же, как если бы не мучала. Может быть — очень возможно, — терпение давало плоды. А может, оно наоборот уходило, уступая место чему-то другому. Деревья, бабочки, мухи, металлические балконные перила — всё есть, всё здесь, всё — не вызывает никаких чувств. Вечер закатывается, впереди ночь, четвёртая.       Сидя в комнате, взгляд направляла на белую раму. Просто белая рама. Просто рама. Рама.       Вот — просто рука. Можно пошевелить пальцами. Ши думает о том, что можно подвигать пальцами — и они двигаются. Вот её тело. Вот она думает, что это тело. Вот понимает, что думает о том, что это тело. Вот мысли. Вот заводь — времени. Вот она осознаёт — себя. Осознаёт. Ни сложно, ни просто. Ни никак.       «Моя кровь — мёд».