Белая

      Резкое, пронизывающее чувство рывком вытащило Ши из полудрёмы: нет окна. Она огляделась — дверь в комнате была чиста, всё предстало таким, как оно есть. Окно и вовсе исчезло — истина. И там, где оно только вчера было, распростёрлось теперь во всю необъятную ширину полотно, усыпанное плеядами искрящихся крупиц. Каждая — алмаз, пронзительно светлый, оглушительно чистый, способный в любой момент сорваться с гигантского свода и пасть прямо в сердцевину закутанной в плоть души. Усталым неводом ветры тянули тонкие лоскуты безбрежного одеяла, и пыльца, срываясь со спящих цветов, взвивалась клубами, в тот же миг растворяясь в ночи. И под этим нависающим кряжистым стягом, натянутым вдоль бесконечности, под вневрéменной бледной луной, сидели на ветхом дереве — вóроны.       Думай. Помни.       Она поднесла дрожащие руки к лицу и закрыла измождённые глаза — тьма. Святая боль. Тепло и холод сливались, проникали друг в друга, словно их огромной ложкой мешали прямо у Ши в животе. И слёзы текли ручьём, потоком — времени. Ши вдруг ощутила — в одно мгновение, — как её напряжённые, уставшие мышцы иссушиваются и грубеют, набираются силы и мощи, исполняются материнской любви; как деревенеют её гладкие волосы, вонзаясь в невесомую ткань вечности миллиардами тончайших игл, впиваясь в безграничное пространство вековой порослью; как мысли в голове вновь парят, подобно легчайшим облакам, для которых и вся сущая радость жизни — родное пастбище; как они вновь кораблями ходят по просторам вселенского океана, подобно тучам, сверхтяжёлым, вне пределов налитым значением, нагруженным архиважными смыслами, несущим хрупчайшие зёрна правды обо всём; как сливается со всеобъемлющим небом её череп, и звёзды отражаются во мгле. Её зубы крепки, словно могучие скалы, и кости тверды, словно исполинские горы. И слёзы — пеленой дождя. Священные слёзы. Каждая — рождена в самом центре мироздания, убаюкана в нежной и ласковой колыбели, впитывает в себя даже мельчайший, слабейший порыв неспокойного духа, а затем распадается градом, рассыпается пылью — будто и не было. Солёные слёзы. И капля — живая.       И мир.       Вдалеке завыла пара волков, возвещая: скоро. Уже очень скоро. И липа пламени земли оленей заливов слышала, и знала, и ощущала — каждой клеткой кожи, каждым стежком испещрённой рваными ранами души. И смотрела на свой живот.       И колотящееся сердце хотело вырваться из грудной клетки. И рёбра хотели раскрыться, будто вороные крылья. И ледяное пламя охватило всё тело, разливаясь, расплёскиваясь, разверзаясь. Буря неистовствовала, становясь всё более дикой с каждым ударом молота по наковальне. Искры летели и бились о костяные калотты, стихийно взрываясь, чтобы затем утонуть во внутреннем море, отчаянно бросившись в свободное падение мириадами ярких огней.

***

Голова моя — облака. Фенрир слезы мои лакать Будет в час пред кончиной мира. Из ногтей мертвецов корабль Будет утл, и стар, и слаб — Из ногтей мертвеца Имира. Волчий лес мою примет кровь, И курганом распухнет бровь, Океан из-под сердца хлынет. Боги будут судить, рядить И огромнейший мир творить. Боги будут — Имир да сгинет! А потом в Железном лесу Будет вёльва терять красу И пророчить коварство Локи. А потом будут люди жить И бояться меня молить О путях, что — там, на востоке.*

      «Моя кровь — мёд».       Наступал рассвет. Приходил девятый день.