Постарайся выжить

Arctic monkeys ~ Youʼre so dark.

      Отвожу взгляд от окна и вижу беспорядок у себя в комнате: мама просила убрать ещё на той неделе. Повсюду разбросана моя одежда, письменные принадлежности и книги из библиотеки. Комната напоминает наш дистрикт после бомбёжки. Серьёзно, нам показывали фото в школе, и отличий я вижу немного. Рабочий стол завален всякой всячиной. Урна полна бумаг. Вздохнув, начинаю поднимать вещи с пола и раскладывать их по местам.       Открыв шкаф, вижу, что почти все полки для одежды пусты, чего не скажешь про пол. У меня, конечно, не всегда идеальный порядок, но это уже перебор. Убрала бы раньше, да руки не доходят. Школьная сумка переполнена тетрадями и учебниками, а задают ещё больше, чем в начале года. Я уже два года как в старшей школе, но никак не могу привыкнуть к такому количеству уроков.       Я ведь подросток. Сейчас мне полагается сидеть где-нибудь в кафе с друзьями, обсуждая какую-нибудь ерунду, а вместо этого я вынуждена убираться в комнате и делать уроки. Ладно бы у нас, как у Одэйров, были горничные. Но нет, мама распустила всех, как только мне исполнилось тринадцать, и я сама могла о себе позаботиться. Остались только садовник и дворецкий, которые следят за домом и время от времени балуют семью различными вкусностями: леденцами на Праздник Зимы или мармеладом в День Последнего Зерна.       И вот я вынуждена убираться сама, а всё потому, что эта женщина слишком проста для элитного класса. Ни за что не даст мне лишних денег. Даже машину не разрешила купить.       Другое дело отец: он позволяет мне тратить деньги на любую мелочь и покупает всё, что моей душе угодно, стоит только попросить. Маму это просто бесит. Видите ли, папа слишком балует меня. Но он всё равно не упускает возможности сунуть мне двадцатку в руку, пока мама не видит.       Ну вот вроде бы и всё. Комната выглядит вполне сносно. Правда, в углу осталась кучка журналов. А, к чёрту! Ногой толкаю их под кровать и выхожу из комнаты.       Пройдя по коридору и спустившись с лестницы, я вхожу в гостиную; на белом диване там сидит Джек, опять что-то чиркая у себя в тетради. Он выглядит задумчиво и увлечённо — нахмурив брови, водит ручкой по бумаге. Его белокурая лохматая голова то склоняется набок, то ещё сильнее наклоняется к тетради. В этот момент он выглядит так смешно и так по-детски, будто ему снова пять, а не шестнадцать. Всё бы отдала, лишь бы мы с ним снова вернулись в детство. Там было гораздо меньше проблем.       Я уже собираюсь подсесть к брату, как за рукав меня дёргает дворецкий. Джарвис, милый старичок, всегда вежливый и спокойный. Я знаю это пожилое добродушное лицо сколько себя помню. В детстве мы с Джеком часто проказничали и мешали ему выполнять его работу, а он только весело смеялся и легонько щипал нас за щёки. Мама оставила его лишь потому, что у бедняги не было семьи. И он так любил возиться с маленьким Джеком, что, наверное, у миссис Мелларк затрепетало сердце и она решила его оставить.       — Мисс Корделия, простите, если отвлекаю, но Вас звал отец. Он ждёт Вас в своём кабинете, — ласково произнёс дворецкий.       — Зачем я ему? Скоро ужин, и я хотела бы заняться своими делами, — если, конечно, так можно назвать просмотр телевизора.       — Не знаю. Мне известно лишь то, что он работал с какими-то документами, — сложив ладони вместе, протараторил дворецкий. Он часто так делает, видимо, это своего рода привычка.       — Что ж… — ответила я и, кивком поблагодарив Джарвиса, быстрым шагом пересекла гостиную, не забыв при этом потрепать Джека по его и без того лохматой голове.       Ещё с детства я поняла: если папа зовёт в кабинет, то либо накосячила я, либо — Джек. Или оба сразу. Хотя изредка он даёт нам поручения, но вообще это больше по маминой части. Джека хлебом не корми, дай только выбраться в город за продуктами или одеждой — он никогда не упустит шанса попасть в какую-нибудь историю по дороге на рынок. В отличие от меня он очень дружелюбен и общителен, любит приключения, всегда стремится к новому и неизведанному.       В Деревне Победителей не особо-то интересно — никто из простых горожан тут не живёт. Улицы хоть и поросли сорняком, но дома держатся в чистоте. Участки тут убирают дворники. Да что там, даже газоны стригут. Но, кроме семей победителей, здесь всё равно никто не обитает. Может, это из-за того, что дома дорогие, а может, из-за того, что до города шагать добрых полторы мили. Не то чтобы мне хочется компании, я больше привыкла к одиночеству. Но вот Джек тут прямо на стену лезет.       Поднявшись на третий этаж, немого замедляю шаг. Здесь всегда темнее, чем на втором или первом. Причина в том, что тут мало окон, а светильники какие-то тусклые.       Требуется несколько секунд, чтобы привыкнуть к темноте. Справа, в конце коридора, я вижу дверь, ведущую в кабинет. Отец проводит там много времени. У него своя пекарня, и, конечно, рабочее место ему просто необходимо. Помимо того, здесь ещё работает мама — спонсирует восстановительные работы Дистрикта. Они реставрируют старые здания, строят новые и восстанавливают те, которые пострадали при войне. Двадцать лет прошло, а работа всё ещё есть. С другой стороны, маме всегда есть чем заняться. Она сильно увлечена, и это лучше, чем сидеть и трепать мне нервы.       Подхожу к широкой тёмной двери. Стучусь, прежде чем войти.       — Проходи, — слышу я изнутри.       Войдя вижу, что в комнате ещё меньше света, чем в коридоре. Горит лишь одна лампа — на столе. За столом сидит отец и что-то пишет. Папа никогда не любил яркое освещение, а от белого его просто тошнило. Он объяснял это нервами и стрессом из-за работы, но мне что-то смутно в это верится.       Я вижу лишь его лицо, смотрящее в документ. Внезапно он поднимает на меня глаза и улыбается. Это хорошо, значит, он не знает обо мне того, чего не стоит знать родителям о детях.       — Темно тут у тебя, — говорю я, садясь в кресло напротив рабочего стола.       — Да, есть немного. Но я привык работать так, — произнёс он и снова занялся бумагами.       — Ты зачем-то звал?       Он поднял указательный палец вверх, прося подождать. Ладно, но долго ждать я не собираюсь. Пока отец возился с документами, я оглядела кабинет. От слабого освещения тут было не по себе: стеллажи с литературой грозно возвышались надо мной, будто бы грозясь упасть и раздавить меня. Я плохо видела чёрные диваны, поэтому, вставая, чуть не врезалась в один. Я прошлась от одной стены до другой. Сложив руки на груди, посмотрела на картину, висящую на стене. Я прекрасно знала её, но в темноте она выглядит, как какое-то чудище. Я подошла ближе. Провела рукой по раме. Все картины в доме нарисованы отцовской рукой, а их немало. Я, конечно, тоже неплохо рисую, но вот у папы настоящий талант.       Я стою у портрета мамы. Тут она помоложе, но и сейчас её старой не назовёшь. Просто здесь её волосы заплетены в косу, что редко увидишь. Взгляд другой. Сейчас он какой-то серьёзный и грустный, а на картине она выглядит слегка наивно. Да ещё в этом белом платье. Довольно простое, но со вкусом. Сейчас мама такое не наденет — она предпочитает строгие и женственные платья. На картине она не старше меня.       Странно, но больше всего у нас маминых портретов. Отец рисовал меня, Джека, природу, различные предметы и людей, но маму он рисует чаще всего. Есть простые картины, как эта, а есть необычные. На одной изображён какой-то монстр с глазами мамы. От этой картины у меня мурашки.       Есть ещё обнажённая мама. Да. Она на втором этаже, около библиотеки. Джек каждый раз проносится мимо, как ненормальный, отводя взгляд вниз. Как-то раз мы с ним проходили там, и он тихо произнёс в мою сторону: «Ещё бы у меня в спальне повесили. Или на кухне». И ведь правда, даже друзей почитать не позовёшь. А Финник вообще в одно время зачастил ходить. Конечно, не старший — у того жена. Его сын — Финн (как зовёт его Джек). Глупо же — назвать сына в честь отца — одна путаница.       — Ну, вот и всё, — голос отца вырвал меня из воспоминаний. Он отложил бумаги и, скрестив на груди руки, кивком пригласил сесть напротив.       — Нуу? — садясь на прежнее место, протянула я.       Отец чуть опустил голову и взглянул на меня. Так, понятно, на мне какая-то ответственность. И словно в подтверждение моих догадок он сказал:       — Томить не буду, скажу сразу. Меня и маму пригласили в Капитолий. Уезжаем завтра днём. Скорее всего, дело важное, если уж позвали так неожиданно, — он встал со своего места и подошёл к окну, давая мне обдумать сказанные им слова. Очень странно, учитывая то, что вся моя семья до сих пор в немилости у правительства. Чего им надо от мамы с папой, опасно ли это? Что, если обратно они уже не вернутся? Нет, не стоит пугать себя всякой ерундой. Глупости. Что скажут люди об их пропаже? Тем временем отец продолжил:       — Ну, собственно, зовут не только нас с мамой. Будут ещё и другие победители. Финник, Энни, Хеймитч и многие другие. Соберут всех, кто когда-либо участвовал в играх и выжил.       — Зачем?       — Не знаю, но Хеймитч сказал, ничего особенного, просто ужин с правительством, — отец обернулся на меня и посмотрел каким-то странным взглядом. Что ему нужно от меня?       — А причём тут я?       — Я хочу, чтобы ты приглядела за домом и за братом. Конечно, в соседнем доме всегда будет Эффи, но я думаю ты уже взрослая, тебе как-никак семнадцать.       Признаться, это удивило и обрадовало меня одновременно. С одной стороны, свобода и всё такое, но по взгляду папы ясно видно, что он полагается на меня. Это что-то вроде экзамена, и провалить его нельзя. В случае успеха, возможно, мне наконец купят машину.       — Конечно, без награды я тебя не оставлю. Возможно, после того, как ты проявишь ответственность, мама одобрит покупку машины, — отец, улыбаясь, подошёл поближе и, вытащив из кармана белый конверт, протянул его мне. — Там деньги на ваши с братом расходы пока мы в отъезде. Трать их с умом.       Я открываю толстенький конверт и вижу в нём по меньшей мере десять тысяч. Много это или мало — зависит от того, сколько дней родители будут отсутствовать.       — Сколько вас не будет, пап? — спрашиваю, подняв на него глаза.       — Долго ждать не придётся, — отец кладёт руку на моё плечо. — Всего пять дней, не больше. Джарвис уедет через день, мне понадобится его помощь, так что готовить оставшиеся четыре дня будете сами, — сказав это, он посмотрел на часы. — Боже мой, скоро время ужинать. Мне надо закончить кое-какие дела, а ты спустись вниз и скажи маме.       Он проводил меня к выходу и, легонько поцеловав в лоб, закрыл за мной дверь. Я ещё раз взглянула на конверт с деньгами и положила его в задний карман шорт. Вздохнув, спускаюсь по лестнице к родительской спальне. Мама скорее всего там.

***

      Всё думаю о поездке. Их не просто так позвали в Капитолий. Особенно маму. Я волнуюсь за неё. Когда я зашла в её комнату и сообщила об ужине, она лишь кротко ответила «хорошо», а потом посмотрела на меня своими серыми глазами. Будто не на ужин, а на казнь шла.       Я то знаю — ТАКИЕ взгляды она просто так не кидает. Где-то раз в полгода мама весь день почти не говорит, только дежурные фразы, вроде: «Привет», «Доброе утро», «Хорошо». Взгляд пустой, а глаза цветом равны серому дождливому небу над нашим дистриктом. В такие дни она не обращает внимания ни на что. Как-то в детстве, в один из таких дней Джек спустился на санках прямиком по лестнице, а она и ругаться не стала — лишь молча обработала ссадины и отправила гулять во двор. В тот раз даже папа, никогда не объясняющий причины её депрессии, удивился и спросил, всё ли у нее хорошо.       Кажется, поездка и вправду не обещает быть «курортом», раз мама в таком настроении. Она даже не говорит об этом, просто грустит, и это заставляет меня ещё больше волноваться за неё.       В комнату вошёл Джек и отвлёк меня от раздумий. Он посмотрел на меня, словно хотел что-то спросить, но, видимо, передумал и лишь сказал:       — Спускайся на ужин, — и на секунду облокотившись на дверной косяк, развернулся и вышел. Он понял, что я не в лучшем расположении духа.       Что ж, встаю с кровати и, шаркая тапочками, плетусь за ним. Подняв глаза на затылок брата, про себя подмечаю, что ему не мешало бы подстричься. Светлые локоны спадали на шею, чуть ли не дорастая до спины. Наверное, Джеку так больше нравилось, да только мне его голова напоминает одуванчик. Говорить ему этого не стоит — ещё обидится.       Спустившись с братом в столовую, я увидела накрытый стол: душистая говядина в соусе, картофельное пюре, ржаной хлеб и два кувшина с апельсиновым соком. За столом сидела мама, напротив присели мы с Джеком.       Папино место ещё пустовало, поэтому мы не начинали есть. Я посмотрела на маму, а она на меня. Понятно, она тоже не в настроении. Вообще, оно у неё меняется, как морская погода. Собственно, как и у меня. Может, мы потому и не ладим с ней? Тем временем отец вошёл и сел на своё место.       — Надеюсь, я не заставил слишком долго себя ждать? — спросил папа, сразу на полуслове получая отрицательный ответ.       Мне нравится, когда мы вот так собираемся вместе. Болтаем о новостях за неделю, обсуждаем семейные дела, ну и просто мило беседуем. Джек попросил папу передать ему говядины, пока мама накладывала мне мясо.       — Пап, как дела на работе?       — Хорошо, если не считать утечку газа в комнате отдыха персонала. Пришлось вызывать мастеров, — ответил отец, разрезая мясо. — А как ваши дела в школе?       — Всё хорошо.       — А у тебя, Китнисс, всё нормально?       Мама оторвалась от нарезки хлеба и начала рассказывать о строительстве новой дороги к шахтам. Моё плохое настроение тут же куда-то улетучилось. Весь вечер мы разговаривали, а Джек отпускал шуточки. Нет ничего лучше вот таких вот семейных посиделок: в камине трещат дрова, а воздух наполнен запахом испечённого папой хлеба и вкусной еды. Вокруг витает какое-то странное, приятное ощущение. Жалко, нам не часто удается насладиться им.