Постарайся выжить

      

«Мертвые, шедшие вместе с ним через Лес, были для него сейчас куда реальнее, чем живые, оставшиеся в замке».

Дж. К. Роулинг

«...То будет повесть

Бесчеловечных и кровавых дел,

Случайных кар, негаданных убийств,

Смертей, в нужде подстроенных лукавством,

И, наконец, коварных козней, павших

На головы зачинщиков. Все это

Я изложу вам».

Уильям Шекспир.

Rammstein ~ Ohne Dich.

      

POV Рэтт.

      Так, дай-ка мне подумать, как бы начать. Вся штука в том, что едва я пытаюсь все это осмыслить и выложить, кое-как сведя все нити воедино, как они тут же опять перепутываются. Джек делал так: когда он не мог что-то переварить, он просто выкладывал все на бумагу, в свою чёртову тетрадь, и мне тоже советовал так делать. Иногда я что-то пишу, но основательно сел за это дело только сегодня. Я не надеюсь, что кто-то это прочитает, и всё-таки проще писать так, будто пишешь это для кого-то. Мне в общем-то сложно все это вспоминать. Эмоции — наверное они мне и мешают во всем разобраться.        Хоть убей, я по сей день не представляю, куда нас всех занесло и закрутило. Все улетучивается, тает на глазах. От них всех, от всех кого я знал, не осталось и следа. Да и от меня тоже. Нет, большинство из нас живы и относительно здоровы — и всё-таки это не мы. Это не я больше. Рэтт Эбернети, живший когда-то в Двенадцатом дистрикте и не знавший других забот, кроме того как вырваться куда-нибудь повеселиться да напиться с друзьями как следует, больше мне неизвестен. Веселые деньги юного бездельника подошли к концу, настала пора взрослеть и мне, и моим друзьям. Слишком неожиданно и слишком рано, как говорят за спиной у нас старшие.       Пожалуй, прежде чем разобраться во всем, мне стоит осознать и принять то, что я имею сейчас. Мне кажется, это понимание как-то поможет мне смириться со случившимся.       Итак, Джек умер. Мы были в президентском дворце — прямо под боком у Плутарха и Койн, когда это произошло. У Китнисс случился нервный срыв, моментально. Она полезла на меня и Фина с кулаками. Когда ее увели, мы остались одни. Нельзя сказать, что нам было лучше. Я вроде бы убежал и что-то разбил, сейчас уже не помню, но руки опять были в моей собственной крови. Только потом мы все узнали, что произошло кое-что ещё, не такое трагичное на первый взгляд, и все же как оказалось, в разы более непоправимое для нашего и без того невыгодного положения. Делия совершила то, что не могло в последствии не отразиться на нас, а главное, на ней самой. Она прибила этого ублюдка Аргуса, тем самым нарушив правила игры. Два победителя должны были покинуть арену.       Мы ждали худшего, затаившись. Койн могла отплатить в любой момент и как угодно. Но ничего такого не произошло, а вернее не успело произойти. На следующий день после интервью с Корделией, через несколько часов после конца шоу и уже под самое утро, президент Альма Койн умерла. Отдала концы чрезвычайно быстро и подозрительно. Новость объявили в двенадцать часов утра, но мы уже знали об этом в семь. Всех нас — меня, Фина, Крисс и наших родителей без объяснений проводили по разным комнатам во дворце и провели с каждым индивидуальный допрос. Без особых пристрастий и шантажа, как оказалось потом, это была простая формальность. Так-то мы и узнали что президент двинула кони. Они не думали, что мы как-то могли этому содействовать, хотя за все время препровождения в президентском дворце никто из нас не выходил за пределы западного крыла на втором этаже. Сидя в птичьей клетке невозможно организовать убийство, при всем желании. Китнисс, Пита и Одэйров продержали подольше, но и от них ничего не добились. По правде говоря, Китнисс ничего вразумительного сказать и не могла, только шептала что-то бессвязно до вечера.       Делию, насколько мне известно допрашивали куда дольше и жёстче. Отец сказал, он не видел ее два дня. Хотя когда ее привезли к нам на вокзал, на ней не было ни царапинки. Приветствия и объятья она восприняла как манекен — даже не взглянула ни на кого из нас. Все время, что мы ехали домой в Двенадцатый, она провела в своей комнате. Никто к ней и не совался с попыткой завязать сопливый разговор. И дураку понятно, есть моменты, который лучше прожить в одиночестве.       Отец сказал, из Капитолия нас фактически вывез Плутарх. Убедил кое-кого, раз мы не причем, то и находится в столице дольше положенного нам не следует, и вернее будет отправить нас восвояси.       Уже потом я узнал что все это было частью сделки. Прежний Рэтт до этого бы не догадался.       Спорить нечего, эта тайная история, случившаяся в Капитолии в последние дни после Игр, по-настоящему изменила ход событий. Она нас и спасла от казни или тюремного срока. Корделия спасла. В Двенадцатом история эта известна лишь мне и моему отцу. По мнению Корделии, только мы были способны выслушать ее без осуждений и чтения лекций о морали и праве человека на чужую жизнь. Ясное дело, мы теперь ей все по гроб жизни обязаны, только вот знать об этом всем необязательно.       Однако мне нисколько не льстит быть хранителем ее тайны. Потому как в итоге нам с отцом стало ясно, в чем тут на самом деле дело. А дело вот в чем:       Очередной диктатор в лице Альмы Койн был наконец свержен без лишнего шума, если можно так выразиться. В прошлый раз для этого потребовалась целая революция и тысячи человеческих жизней — теперь же все решила горстка ягод. Яд был простым и довольно подлым способом расправиться с президентом. Плутарх сверг очередного ставленника народа, сам при этом не замарав белых перчаток. Посредником в этот раз стала не Китнисс, а Корделия. Но отец уверен: ее кандидатура выпала в его игре случайно, просто оказавшись эффективнее, чем сломленная горем женщина.       И всё-таки, откровенно говоря, даже погибнув от яда, Койн добилась своего — она на веки вечные укротила Сойку-пересмешницу и других победителей. Я же с ужасом думаю о том, что план против тайного сговора победителей, Пересмешницы и оппозиции изначально пришел в голову не ей, а Плутарху. Возможно ли, что он по ложечке скормил эту идею Койн, заставив ее, как шелудивую собаку, в страхе метаться из угла в угол? Выходит, она сама расставила все силки, сама же в них и попалась. Плутарх лишь дал ей верёвку.       Тяжело, невероятно тяжело осознавать: все что произошло за последний год, все те ужасы, что мы пережили, и, в особенности, пережила Корделия, то кем она стала… все это на совести Плутарха, всего-то на всего решившего разыграть ещё одну партию, чтобы подправить ход событий истории в свою пользу и ещё на двадцать лет спокойно уйти в тень. Обиднее всего от того, что последний ход в этой омерзительной игре взяла на себя Делия, будто послушная пешка. Как и Койн, он убедил ее в естественной правоте собственных действий. Хорошая карта разыгранная дважды.       Отец настоял, чтобы я не посвящал в свои мысли Корделию. Чтобы она и дальше думала — в конце-то, в самом конце она наконец поступила правильно. Исправила хоть что-то. Но разве это даёт ей покой? Очередное убийство, разве оно может быть правильным? Она не глупая, сама понимает. И понимает, что другого выхода у нее не было.       Тот человек, которым она стала, больше не может жить среди людей. Они оборачиваются на нее, провожают странными, испуганными и вместе с тем заинтересованными взглядами. В глаза стараются не смотреть. Отец и мать — и те совсем не видят ее. Китнисс совсем сдала. Последние месяцы мучается от мигреней и почти не встаёт с постели, периодически впадает в истерики. Пит рядом с ней, но на большее его просто не хватает; его силы тают на глазах, и на Делию их просто не остается.       С нами ей говорить больше не о чем. Все разговоры выходят какими-то вымученными и однобокими. Большую часть времени она проводит слоняясь по лесу, дома только ночует, а порой вообще не возвращается. Как-то пропала на четыре дня, мы уже бросились в лес на поиски. Но вернулась. По какой-то причине Корделия всегда возвращается.       Ей здесь больше не место. Она сама сказала мне это, когда мы выпивали на старой Луговине. Я, дурак, не бросаю попыток поддержать ее, хотя прекрасно знаю, что нигде ей моя поддержка не упала. Она как дикий зверь в клетке: мечется из стороны в сторону, а бывает застынет, подолгу смотрит в одну точку, и вновь куда-то торопится — в лес, в город за покупками, к старому депо. В ней появилась необъяснимая жестокость. Ничего такого, щенят и котят она пока что голыми руками не душит. Но я вижу это по глазам. То как она смотрит, пусть даже не на меня, а в сторону. Потому-то все стараются с ее взглядом не встречаться.       Мы живём все в той же Деревне победителей. Уже гораздо тише, без семейных застолий и прогулок. Все мы лишь тени самих себя. Однако мы существуем, и пытаемся как-то двигаться дальше. Мы смотрим в будущее без особой надежды, ведь всякая надежда в нашей жизни теперь будет отвергнута и растоптана в любой момент. Очень просто быть на этом свете из какого-то странного упрямого желания, необъяснимой воли. Может, это привычка, а может, мы в тайне глупо мечтаем позабыть все произошедшее, как страшный сон.       Крисс и Финн сблизились, значительно больше, чем до этого. Мама с папой больше не ругаются, потихоньку превращаются в стариков, занятых хозяйством. Мама даже всерьез занялась обустройством сада. Джоанна почти все время проводит в доме у Мелларков, помогает Питу смотреть за Китнисс. В припадках истерики Китнисс кричит и причитает, как маленький ребенок, бьёт все вокруг, хотя в основном, конечно, лежит и мучается болью. Мои родители сменяют иногда Джоанну с Питом, но не им и не Джоанне нести этот крест, как бы они не хотели его разделить. Болезнь Китнисс растёт с каждым днём, и отец говорит, ей бы уж больше не страдать и поскорее отмучиться.       Нельзя сказать, что на Корделию это не влияет. Она старается не заходить к своей матери, а как у той начинаются истерики, так мигом пропадает из дома.       Какое-то время мне казалось, она вообще не понимает происходящего. Что смерть Джека и нынешнее состояние Китнисс ещё не улеглись, не осознались в ее голове. Она как-то странно игнорирует эти два факта. Только потом я понял, все-то она понимает, просто не может смириться, потому и избегает. Это понемногу отламывает от нее по крошке каждый день, и, увы, я не знаю как ее теперь склеить.       Если бы только Корделия захотела, нет, если бы смогла попытаться принять, как пытаемся мы все. Только вот ее кусок гораздо больше, чем у нас и больше, чем она может откусить. Есть вещи, которые невозможно преодолеть. Например это или то, как Китнисс не может пережить смерть сына.       У всех нас есть за что держаться, какая-то жалкая соломинка, за которую мы успели ухватиться. У Крисс есть Финн, а у Финна Крисс. У Финника его жена Энни и сын Финн, а у Энни есть ее сын и муж. Мои родители есть друг у друга, и я есть у них, а они у меня. У Джоанны есть ее дочь Крисс и бесконечное чувство вины перед Питом и Китнисс. У Пита остаётся Китнисс, которую он любит до смерти и за которой будет смотреть, пока она не отмучается, а потом, может быть, он найдет в себе силы заняться дочерью, или Китнисс всё-таки поправится, вспомнив, что у нее есть Пит и Корделия. У Корделии такого шанса нет. Хотел бы я надеяться, что я сам стану ее соломинкой, что смогу ее вытащить, но это не так. К сожалению.       Панем охвачен паникой, его новое будущее туманно. Идеи о конфликте с другой страной за океаном постепенно изжили себя. Люди привыкают ко многому. Как должно быть и планировал Плутарх, Панем превращается в республику. Каждый дистрикт, будто так было решено ещё двадцать лет назад, будет отправлять в Капитолий пару человек — советников, те войдут в Сенат — какое-то древнее и теперь очень популярное слово — будут представлять там интересы народа. Пока что никто толком не понимает, во что в итоге это выльется.       Все мы обретём в конце концов покой. Корделии же суждено всю жизнь призраком бродить по лесу в компании своих мертвецов. С ней всегда будут идти двадцать три трибута — среди них ее брат — а за ними будет следовать заигравшаяся с властью президент. Будь Корделия чудовищем, они бы оставили ее, она бы начала жить сначала. Но Корделия Мелларк не хладнокровная убийца, вопреки чужому мнению.