Постарайся выжить

«… Темной ночью в тишине он прокрался в сад ко мне

И остался недвижим, ядом скованный моим.»

Уильям Блейк

«Нет зверя свирепее человека, совмещающего в себе дурные страсти и власть»

Плутарх

David Bowie ~ The Man Who Sold The World.       Плутарх говорил, ей будет сложно удержаться от соблазна увидеться со мной до официальных церемоний и шоу в прямом эфире. Как минимум, она перекинется со мной паров слов перед выходом на сцену, так он считал. Однако мне в это верилось слабо. Врачи говорили, что я эмоционально нестабильна, после того как на моих глазах убили брата, да и в целом после всего что я пережила. Они наверняка доложили об этом всем вышестоящим. Плутарх уверял, что проблем с этим не будет, но все равно посоветовал вести себя как можно спокойнее.       — Лёгкий шок допустим, они этого и ждут. Слезы тоже. И тем не менее, подозрительное спокойствие и тишина будут так же неприемлемы, как и открытая агрессия. Нам нужно, чтобы Койн думала, что ты не представляешь угрозы. Что ты сломлена. На это она и захочет полюбоваться, для этого и встретится с тобой. Она любит сама убеждаться в эффективности своей работы.       Да уж, сработало все и правда на славу. Я ведь и была сломлена. Почти все слова Плутарха и врачей я пропускала мимо ушей, хотя честно старалась сконцентрироваться. Пыталась есть как положено, три раза в день, хотя больше половины порции осилить не могла, а от завтрака вовсе отказывалась. К счастью, Хеймитчу удалось убедить медсестру, что я и раньше не завтракала, такая уж у меня привычка. Не знаю зачем он это сделал. Плутарх сразу предупредил меня, что в наш план не стоит посвящать никого из близких. Может, Хеймитч сам до всего дошел своим умом, но, боюсь, такое даже этому старому хитрецу не под силу. Человек его склада ума врёт скорее из осторожности, даже если не чует явной опасности. Такая уж у него привычка старого ментора — держать все под контролем, чтобы не было проблем. Потому-то Хеймитч и выгородил меня перед врачами.       Плутарх приходил не редко, но только его одного я была рада видеть. Если это вообще можно назвать радостью, а не тихим злобным ликованием в предвкушении мести. Единственная с кого я могла взять плату за все что случилось, за смерть Джека — Альма Койн, и ближе чем Плутарх к ней не был никто. Настоящий подарок, что он захотел прикончить ее. Только с ним я могла быть честна в эти дни, только с ним делилась мыслями. Как там говорят? Враг моего врага… мной союзник.       Планов у Плутарха было несколько. И естественно у него были все ресурсы чтобы их воплотить. По сути, он приходил лишь для того, чтобы посвящать меня в их детали и все больше и больше подначивать на их осуществление. На сорок минут, что он проводил в моей одиночной палате время от времени, с его приходом выключались все камеры и все микрофоны. Связь глушилась его людьми. Они же отвечали за то, чтобы во время наших встреч никто не приближался к палате, более того, даже не проходил по тому коридору, который вел к моему отсеку. Врачи и медсестры удалялись прочь.       У Плутарха все было схвачено.       — Так, план с отравленной иглой забудь. Кольцо могут проверить. К тому же, от чистого экстракта морника она умрет сразу же и я не успею укрыть тебя в безопасном месте.       — Ясно. Тогда другой яд?       — Видишь ли, не совсем, — с полуулыбкой произнес он, сцепив руки вместе. — В душе я всё-таки сентиментален. Ничего не могу с этим поделать. — Он несколько виновато поглядел на меня. — Я думал над ядом ос-убийц, это тоже своего рода символизм. И все же морник будет куда справедливее и… гуманнее.       Я едва не поперхнулась.       — Гуманнее? — переспросила я, подавшись вперёд.       — К чему нам лишняя жестокость? — просто сказал Плутарх.       — Не заслужила Койн гуманности. Она не была гуманна, учреждая новые Голодные Игры.       Плутарх пожал плечами.       — Поверь мне, она вовсе не считает себя жестокой. Более того, она крайне уверена в своей правоте. Ведь когда-то она была права, вернее ее мнение немного совпадало со справедливой истиной. Тем более, оно совпадало с мнением угнетенных, а это более весомый аргумент. Тиран вырастает как ставленник народа. [1]       — Но теперь это не так, — возразила я. — Она уже никому не нравится, ты сам больше не на ее стороне.       — А кто сказал, что у нее не осталось сторонников? — вскинул брови Плутарх. — Диктаторы всегда выглядят неплохо до последней минуты. [2]       Я нахмурились и отвернулась, ясно осознавая чего хочу на самом деле. Спустя какое-то время я решилась сказать это вслух:       — Но я хочу чтобы она страдала.       Лицо Плутарха вопреки моим ожиданием не выразило ни удивления, ни осуждения.       — Поверь мне, она успеет понять, что ее отравили. Уже когда будет умирать. С последним вздохом к ней придет осознание, что она проиграла в этой игре и проиграла никому иному как тебе. Это худшая мука, которую может испытать властолюбивый человек, поверь мне. Разве этого не достаточно для удовлетворения чувства мести?       Из его уст это звучало так, будто я капризный ребенок, торгующийся за добавку мороженного. От этих разговоров иногда мне становилось не по себе. А впрочем, я прекрасно знала на что иду.       Я знала, что в последний момент никто и ничто не сможет остановить меня, даже я сама. Последствия и муки совести ждали меня потом, так зачем было беспокоиться о них?       За два дня до того, как я должна была покинуть больничную койку, я стала усердно готовиться к своему последнему испытанию. Готовиться не физически, ведь для того, чтобы отравить человека особой силы не нужно, — а готовиться морально. Чтобы не вызвать подозрений у Койн и ее окружения, я должна была разыграть некую шокированную девочку в горе, при этом учитывая, что она видела, с какой лёгкостью, чего уж греха таить, я действовала на арене. Она бы ни за что не поверила, если бы я изобразила помешательство от глубокой потери. О нет, Койн прекрасна знала, что я переживу многое. Сломаюсь, но переживу.       Мне следовало вести себя так же, как и в дни, проведенные в госпитале. Плутарх говорил, да и остальные тоже, что вид у меня стал каким-то отстраненным. Будто бы я не присутствовала вовсе. Не знаю, в зеркале я была все та же, только вот уставшая и порядком потрёпанная.       Удивительно было снова увидеть свое отражение — первый раз ещё в больнице, а второй уже в свой комнате в тренировочном центре; мне показалось, внешне я была все та же, как и моя комната. Только комната Джека напротив теперь была пуста и заперта. Он больше не приходил с нами завтракать. За столом были все — я, Порция, Хеймитч и Эффи, и только один стул пустовал, только за одним местом было не накрыто. Вид у всех был едва ли не хуже чем у меня. Глаза Эффи покраснели и распухли, она почти ничего не говорила. Свою работу сопровождающей она откровенно перестала выполнять, только иногда сообщала нам что-то мимолетом про предстоящее интервью в воскресенье. В пятницу вечером, когда меня доставили обратно на наш этаж, она даже не вышла встретить меня, вместо нее это сделала Джоанна.       Она-то, кстати, и держалась лучше всех. Почти так же как обычно, и вовсе не старалась замалчивать неудобные темы.       — Да уж, и вам поднасрали, — сказала она за ужином. — Никого в покое не оставят. Что ни делай, а все летит в задницу. Ты-то надеюсь не винишь себя. Винить надо того, кто все это затеял.       Тут я едва не смутилась от такого точного попадания в суть моих мыслей, но, поймав взгляд Хеймитча, поняла, что не выдала себя. Это ее реплика уже никого не могла смутить — на осторожность в высказываниях мы откровенно наплевали. Все итак было хуже некуда.       Я правда в основном молчала, а оно и к лучшему.       Порция попросила меня примерить костюм для выхода на вечернее шоу — голубой пиджак и брюки, довольно свободные, как будто бы не на меня. Я догадалась, что изначально это должен был быть костюм Джека. Порция сказала, что если передумаю, я могу надеть платье, которое она приготовила изначально, но я отказалась. Это было то что нужно, она сделала все правильно, оставалось только подогнать наряд под меня.       Плутарх бы точно оценил такие сантименты.       В ночь перед интервью, Хеймитч зашёл ко мне и спросил, не хочу ли я выпить. Я бы с удовольствием согласилась, однако Плутарх предупреждал, чтобы я категорически отказалась от выписки за два дня до встречи с Койн. И ела побольше мяса. Все его требования были выполнены.       Всё должно было пройти идеально.       О грядущем интервью я почему-то почти не думала: катись оно куда подальше. Хеймитч всё-таки дал мне пару наставлений о том, как вести себя на сцене, сказал что пытаться производить на зрителей хорошее впечатление уже нет нужды, но в словах я всё-таки должна была быть осторожна. Главным образом можно было только гнуть линию, дескать после смерти Джека у меня в голове все помутилось и я не поняла, что Игры уже закончены, и что биться с Аргусом уже нет нужды. Что мне жаль, что я его прикончила, но я не отвечала за свои действия.       Ага, как же, жаль. Никого мне уже не было жаль.       Поужинав перед интервью мы с менторами и сопровождающей покинули свои апартаменты. Мы спускались в лифте, когда он вдруг остановился не на первом этаже, куда мы направлялись, а на втором, где жил Дистрикт 2. Теперь этаж кончено же пустовал, ведь и Вальтер, и его землячка Лэсси были уже давно мертвы.       Нас ждали двое миротворцев.       — Корделия Мелларк идёт с нами, вы едете дальше, — произнес один из них, когда двери лифта открылись.       — Что? — настороженно переспросила Эффи.       — А в чем дело? — поинтересовался Хеймитч.       — Изменения в графике, — сухо пояснил миротворец.       — Но я не получала никаких уведомлений. — Эффи заглянула в планшет и рассеянно пролистала расписание.       — Новые обстоятельства, — ответил миротворец.       Тут появился Плутарх. Слегка запыхавшийся, он вышел из другого лифта и направился к нам.       — Президент Койн хочет дать несколько напутствий победительнице, — сказал он и окинул всех нас серьезным взглядом. — Прошу за мной.       Менторы и Эффи посмотрели на меня в замешательстве, но возражать Плутарху не стали.       Я знала, что так и будет. Мы с Плутархом сотню раз все обсудили. Накануне утром, принимая душ, я обнаружила на запотевшем стекле зеркала пальцами выведенную надпись: «Морник, долгое прощание. Томат. Морник. Верхний проход». Послание оставил кто-то из его людей, должно быть, имеющихся и среди нашей прислуги. «Морник» — мы всё-таки отравим ее соком ягод. «Долгое прощание» — он будет разбавлен. Плутарху удалось выяснить с парой знающих людей, в каком соотношении следует смешать выжимку из морника с водой, красным вином, кружкой чая или кофе, чтобы смерть наступила ровно через четыре часа после принятия дозы. Даже думать не хочется, как они определяли точную дозировку. «Томат» — мне следует выпить томатный сок за завтраком, томатный, потому что никто больше его пить не станет и на столе он окажется только для меня. До этого я догадалась позже, когда официант молча поставил графин прямо передо мной.       — Сюда, пожалуйста. — Плутарх проводил меня в почти такую же столовую, как и у нас на этаже, а затем вышел обратно и закрыл за собой дверь.       Я огляделась. Комната была в серых тонах, с потолка свисала довольно внушительных размеров люстра. Здесь завтракали Вальтер и Лэсси, и то, что я нахожусь в этом месте, казалось мне неправильным.       Стол был накрыт на двоих — чистая формальность. Две чашки кофе и какие-то сладости, не слишком понятные и аппетитные. Значит, будем пить кофе. Чуть поодаль, на диване у выключенного телевизора сидела она. Я даже не сразу заметила ее, потому как серые волосы и одежда сливались с интерьером. Она оглянулась и поднялась с лёгкой улыбкой.       — Ты не представляешь как я рада видеть тебя. — Президент Альма Койн, собственной персоной, подошла ко мне и крепко пожала мою руку. — Мы все очень гордимся тобой.       Я кивнула, глядя на наши руки.       — Надеюсь, мне не придется сильно вас задерживать, — сказала она, жестом приглашая меня к столу. — Возникла необходимость обсудить некоторые вопросы касательно твоих дальнейших дел.       Мы расселись за стол. Койн напротив меня. Миротворцы стояли за дверью, но с нами в комнате было двое военных в серых комбинезонах — из Тринадцатого, их я тоже не сразу заметила. Видимо какая-то личная охрана.       Койн, сложа руки, глядела на меня одновременно и приветливо, и с интересом.       — Во первых, — заговорила она после продолжительной паузы. — Прими мои соболезнования насчёт брата. Он этого не заслужил.       Это был удар под дых, и она это знала. Цепкий взгляд, как когти хищной птицы, готов был ухватить любое мое движение, любую эмоцию. Ответь я Койн тем же, что чувствовала — гневом, обращенным в короткий взгляд, она бы сразу поняла, что я представляю опасность. Однако я была предупреждена ее уже не таким верным помощником о методах, которые она практикует во время переговоров: шокировать, напугать, поставить человека перед фактом собственной беспомощности. Ответить на слова Койн непокорностью, не согласиться с ней открыто — значит дать ей волю развлекаться с собой, как она того пожелает. Плутарх приводил в пример мою мать.       — С-спасибо, — проглотила я, часто заморгав и отведя глаза в сторону.       Подрагивающей рукой я взяла чашечку кофе. Пить пока что не стала.       — И тем не менее тебе, предстоит ещё столько всего сделать.       Вновь поймав зрительный контакт с Койн, я поняла, что она осталась довольна моей реакцией на свое предыдущее высказывание. Улыбка на ее лице стала чуть шире, совсем немного. Но глаза оставались холодными, словно сталь.       — Ты, должно быть, помнишь мое заявление, касательно дальнейшей судьбы победителя Игр.       О как ловко она исказила свои же слова! Ведь всего несколько месяцев назад президент заявляла, что победителей непременно будет двое. А я, выходит, нарушила ее изначальную задумку тем, что прикончила Аргуса как бешеного пса. И все равно она выкрутилась, будто бы это была какая-то исключительно формальная неурядица.       — Победитель должен был отправиться в качестве нашего посола на переговоры с представителями обнаруженного нами нового государства, — продолжила она. — Они были согласны выслушать нас очень долго, но, к сожалению, совсем недавно, пока длились Игры, отношения между нашими странами обострились. В этом никто не виноват, и всё-таки это случилось. Думаю, теперь нам небезопасно отправлять тебя на другой континент. Следует подождать, и если ситуация наладится, мы сможем вновь говорить о попытках переговоров. Пока что мы держимся в стороне.       Я только кивнула, сделав вид что все равно не до конца понимаю о чем она говорит.       Кончено же она не собиралась никого отправлять на какие-то там переговоры с другой страной, конечно же это был лишь фарс. Фикция. Пыль в глаза доверчивому народу Панема.       — У тебя будет достаточно времени, чтобы побыть дома с друзьями и семьёй. Ты заслужила отдых и покой.       Так и держа все это время свою чашку в дрожащих руках, я поймала мимолетно брошенный на нее взгляд Койн, и тут же быстро отхлебнула кофе. Койн будто бы невольно потянулась к своей чашке. Кофе ей не нравился, но Плутарх, как он сам говорил, успел за долгие годы убедить ее в исключительной энергетической пользе этого напитка. Между прочим, он знал, что президент плохо спит.       — Пока что это все. Хочу так же пожелать тебе удачи на предстоящем интервью и спокойной дороги домой.       Она отхлебнула кофе практически одновременно со мной. Этого было достаточно, чашки то были всего с рюмашку.       Наша небольшая дружелюбная беседа подходила к концу. Койн увидела то, чего хотела и ожидала — маленькую сломанную девочку, как венец всех своих планов, как наглядное подтверждение того, что все, что она желала так долго, наконец сбылось. Лицо ее не выражало никаких эмоций, только универсальная приветливая и довольно скромная улыбка — и та ничего не значила. И всё-таки, я готова поклясться, внутри себя она ликовала. В голове у нее звучали фанфары и радостные крики многотысячной толпы, зажигались яркие праздничные огни — ей, впервые за долгое время, было хорошо.       Уже вставая и прощаясь со мной, президент Альма Койн, с чувством последнего выполненного долга, вздохнула и смахнула волосы в сторону. Интересно, сколько ещё времени она должна была испытывать радость и покой, прежде чем яд убил бы ее? Сделанный глоток кофе содержал в себе лишь неактивированный реагент или что-то вроде того — подробности я не поняла — его не хватало чтобы умертвить человека. Другой компонент яда, который был растерт по моей ладони — экстракт морника в лёгкой мускусной помаде, которыми пользуются капитолийских женщины подобно духам, она уже впитала в свою кожу. Он просочился в ее ладонь и второй раз, когда она опять пожала мне руку и немного приобняла. Соединение двух этих по-отдельности, в общем-то, безобидных компонентов яда должно было произойти в ее теле через несколько часов. Чрезвычайно зловредное средство получалось бы в итоге.       По спине пробежали мурашки. Меня это удивило, по-настоящему удивило. Я испытала похожее удовлетворение, то же что наверняка испытывала в этот момент Койн. От того ли, что мне удалось ее перехитрить? Или от того, что я понимала: здесь, на моих глазах она празднует свою собственную смерть.       Дело было сделано. Я не удержалась и посмотрела в ее глаза в последний раз. В них была спокойная радость. Ни капли печали или сожаления, она уже не скрывала того, как она рада всему, что натворила. Я могла бы, правда могла бы заглянуть в них и высказать этим самым многое. Но мой взгляд, мне хочется думать, не выдал моих собственных эмоций. Это было бы слабостью, по-настоящему непростительной. Никаких уступок.       Да, я тоже теперь была подвержена отравлению. Но значительно в меньшей степени, ведь выпитый томатный сок содержал в себе средство, не позволяющее бо́льшему количеству отравы в кофе всосаться в моем кишечнике и попасть в кровь. Другое дело, чтобы избежать чрезвычайно мучительной агонии, которая все же могла настигнуть меня спустя время, я должна была как можно быстрее опорожнить желудок.       «Верхний проход».       Когда я вышла, Плутарх не бросил на меня ни взгляда. Миротворцы сопроводили меня в лифт и спустили на первый этаж. В холле ждали менторы и сопровождающая. Они были явно заинтересованы тем, что я делала на втором этаже с Койн, но если и так, то ничего не спросили.       Нас посадили в большую правительственную машину и отвезли к подмосткам сооруженной за ночь огромной сцены, хотя от дверей тренировочного до нее было рукой подать. За сценой я и прочистила желудок, списав все на волнение. Мною вновь занялась команда подготовки: Флавий, Вения и Октавия, чтобы завершить последние штрихи и убедиться, что с моим внешним видом все в порядке. Пару часов назад они изрядно покорпели надо мной — стоит ли говорить, какого труда им это стоило? Нет, они вовсе не плакали, наверняка Порция строго настрого запретила им любые проявления чувств, но покрасневшие и опухшие глаза и дрожащие руки выдавали их с головой, не говоря уже о том, что периодически они глотали какие-то таблетки — наверное, успокоительное. За кулисами Эффи взяла у них пару штук, а Хеймитч сделал вид, будто ничего не заметил, лишь чуть приобнял ее.       Внешне, хоть я выглядела взволнованно, внутренне была спокойнее, чем когда-либо. Заиграла музыка и зазвучал громогласный голос Цезаря Фликремана — бессменного ведущего Голодных Игр. Работники сцены подвели меня к закулисным занавесям. Я вышла по знаку с новым взрывом музыки и аплодисментов, и сложно было отделаться от мыслей, что все это — в честь моего последнего убийства. Настоящий триумф.       — Дамы и господа, — закричал Цезарь. — Встречайте неповторимую победительницу Семьдесят шестых Голодных Игр, нашу ледяную принцессу, Корделю Мелларк!       Ничего не изменилось в Панеме за двадцать лет.