Ворожей

Ведьмак никогда не любил Велен. Иронично, но теперь он туда зачастил, – по ведьмачьим меркам, конечно, – перед каждой зимовкой и сразу по весне, пусть и приходилось иногда делать знатный крюк. В деревне уже привыкли, даже выродком никто не называл... хотя стоило бы, и не только из-за жёлтых глаз. Было в нём кое-что пострашнее мутаций – жгло, тянуло, пропитывало внутренности едкой ржавчиной. Гадко было от самого себя. Но не возвращаться в село Хоук не мог. С показной небрежностью он раз за разом выкладывал пучки редких трав на стол ворожея, украдкой ловя его радость, впитывая жесты; неизменно останавливался на ночь, следя за каждым движением, каждой улыбкой, чтобы потом в разлуке помнить светлое лицо с мудрым и чуть усталым взглядом. Было, конечно, нелегко: обострённое чутьё выхватывало запах Андерса из тысячи других, сразу заставляя прятать глаза, чтобы не было заметно расширившихся зрачков, а пульс замедлялся только усилием воли. Что с ним не так? Мало судьбе было сделать его ведьмаком, машиной для убийства, так ещё и это... клеймо. Порой Хоук скрипел зубами от бессилия и отвращения к себе, а иногда… иногда, когда по ночам не спалось и хотелось смотреть на звёзды и думать о жизни, он глядел на свои руки – большие ладони, длинные пальцы с мозолями от мечей, толстый шрам на тыльной стороне правой, серьёзно повредили кисть на тренировке – и понимал, что всё это было создано не для прикосновений к чему-то нежному, маленькому. Не для женской груди, не для худой шейки с бархатной кожей, не для тонких косточек запястий... а для рослого, жилистого тела без намёка на мягкость, мощного разворота плеч, длинных ног – углы, узлы, жёсткие поцелуи, похожие скорее на укусы. Проникнуть под броню грубости и небрежности, обезвредить, растворить в ненасытном сдвоенном экстазе и только потом, под утро – ласка, ленивая и сытая, скуповатая. Затем, с рассветом, бегство – и никогда больше не смотреть друг другу в глаза, чтобы не выдать постыдной, страшной тайны: он недочеловек и ублюдок сразу по двум параметрам. Хоук спрашивал Радмила о своих эмоциях – не вдаваясь в подробности об их источнике – и старый ведьмак заворчал себе под нос, кляня богов и зачем-то мутагены, а от ответа ушёл, буркнув только: «Уже второй за год, что за холера». Не то чтобы Хоук боялся осуждения других людей, ну, приблуда да выродок, всегда был таким, ему падать в глазах кметов особо и некуда. Но горло схватывало коркой льда от одной мысли, что ворожей всё узнает, брезгливо отстранится или же наоборот, с жалостью и стоическим спокойствием продолжит терпеть общество ведьмака. Ещё страшнее было навлечь беду на него... Хоук мог защитить их обоих, но слишком редко бывал рядом, и бросать даже тень на репутацию Андерса не хотелось. Но всё же ведьмак не мог не искать с ним встреч. Долго ли, коротко ли... после доброго количества убитых диких псов, медведей, утопцев в болотах и реках, эндриаг, забравшихся в пахоту, и даже одного лешего ведьмак вновь вернулся в ту же деревушку. Сделал небольшой крюк по лесу, чтобы не попадаться на глаза местным, и свернул к уже знакомой избе с выбеленными ставенками и чуть покосившейся изгородью. «Поправить бы», – отметил ведьмак. – «Того и гляди, козы в сад начнут лазить». В груди зарождалось пьянящее чувство скорой встречи – именно оно толкало его прошагать пол Велена по весенней грязи ради пары ночей. Привычный уже стук в оконную раму – и дверь отворилась. Хоук поднял глаза и на миг забыл, как дышать. Андерс стоял перед ним в одних штанах, закатанных до колен, и казалось, будто ворожей почти обнажён. Он опёрся плечом о дверную раму и смерил ведьмака долгим внимательным взглядом: – Ведьмак! А я тебя уже давно жду, – на губах появилась дразнящая, искусительная улыбка. Абсолютно не готовый к такому повороту событий Хоук на секунду опешил, но сохранил непроницаемое выражение лица. – Здравствуй, – он шагнул в хату. – Собрался наводить порядок? – это объяснило бы отсутствие одежды, да к тому же чистый обычно дом был заставлен-завален каким-то хламом. Видимо, Хоук застал весеннюю уборку. – Нет, с чего ты взял? – Андерс скользнул рядом, почти коснувшись, и уселся прямо на стол, вновь принимаясь съедать ведьмака взглядом. Медальон задрожал. Хоук отметил это на краю сознания, но предпринимать пока ничего не стал. Впрочем, ощущение скользящей вокруг магии отрезвило его, а оторопь схлынула. Сняв мечи, он положил их поближе. Ужин прошёл как обычно, правда, в этот раз у ворожея почти не было еды, только недоваренная ячменная каша. Хоук не жаловался: едал и похуже, но всё равно было странно. Отложив ложку, он полез в мешочек на поясе: – Как прошла зима? – В этот раз ведьмаку удалось отыскать не так уж и много редких ингредиентов, но это компенсировалось их качеством: аккуратно сложенные один к одному листики нострикса с красноватой каймой, корень зарника и толчёный чёрный жемчуг. – Спокойная, – отозвался ворожей, на удивление прохладно встретив подарок – всего лишь скользнул по ингредиентам взглядом. – И очень, очень хорошая. – И что же было хорошего? – Многое, – он загадочно улыбнулся. – Например, я кое-что понял... Если бы Хоук не был ведьмаком, то удивился б, как быстро ворожей соскочил со своего места и двинулся к нему. Касание ладоней обожгло кожу на шее, а тёплое дыхание щекотнуло ухо: – Я действительно ждал твоего возвращения. И Хоук позволил себя поцеловать, прекрасно понимая, что настоящего Андерса попробовать на вкус будет нельзя, нельзя вжать в стол, сильно, до синяков, смять ягодицы, дёрнуть за волосы, намотав их на кулак. Ведьмак тонул в ощущении внезапной вседозволенности, кровь вскипала от долгожданной и неожиданной близости, а ворожей так громко и сладко стонал в ответ на ласки... но во рту противно горчило, мелко дёргался медальон, да и тело, без сомнения, принадлежало Андерсу, кто бы сейчас в нём не находился. Хоук жёстко взял его за подбородок и чуть отстранил от себя. Укусов или других странных следов на шее нет, а вот обычных человеческих засосов разной степени свежести было хоть отбавляй. Ведьмак сжал зубы и, проклиная себя за слабость и за то, что вообще поддался, наконец оттолкнул ворожея. Точнее, того, кто им притворялся, потому что настоящий Андерс просто не способен был так обиженно и некрасиво скукситься, морща веснушчатый нос. – Не нравлюсь? – хмыкнул обманщик, сверля Хоука злым взглядом. – Я же видел, как ты смотришь! Ведьмак покачал головой: – Где настоящий ворожей? – Я настоящий. – Как тебя зовут? – выплюнул Хоук. И обманщик замялся, отвёл наконец бесстыжие глаза, принялся рассматривать тыльную сторону ладони. И вдруг вскинул голову: – Забыл, значит, как меня зовут? Чего стоят все эти травки-подарочки, раз тебе на меня настолько наплевать! – Неубедительно. – Ведьмак дёрнул щекой и вновь шагнул к нему, грубо впился пальцами в шею обманщика. Приподнял пальцем губу, оттянул веко, осмотрел неожиданно грязные ногти – Андерс никогда не стал бы себя так запускать. В целом, обычный человек – только личность другая. Хоук отпустил ошалевшего от напора лже-ворожея. – Так, – бросил он, – я ложусь в сарае, а ты – в хате. Попробуешь убежать – выслежу, высеку и привяжу к стойлу. Попытаешься лезть ко мне – высеку, привяжу к стойлу. Будешь кричать, жаловаться или звать на помощь... – Ясно, ясно. – Посмурневший обманщик избегал его взгляда. Куда делась прежняя весёлость? Только вот стоило ведьмаку отвернуться, как он вдруг выпалил: – Только тебе всё равно не вернуть его назад! – и сжал кулаки, со злобной усмешкой прищурил наглые глаза. – Они всё хитро обставили! – Они – это кто? – но лже-ворожей осёкся и замолчал, упрямо сжав губы. – П-паскуда... – не удержался Хоук. Страшно хотелось ударить, причинить боль, вытрясти из тела Андерса непрошеного и нежеланного жильца, но он лишь скрипнул зубами и, развернувшись на пятках, вышел вон из хаты. * * * Утро не принесло ответов, только головную боль и нестерпимое желание выпытать у обманщика правду силой. Ведьмак прошёлся по деревне, задавая вопросы каждому встречному, от босого мальчонки, выбежавшего с хворостинкой пасти коз до пьянчуги под забором. Солнце стояло уже почти в зените, а ничего важного узнать не удалось, Хоук выяснил лишь, что ворожей в одночасье перестал помогать деревенским и стал негодно себя вести: выпивать, заигрывать с девками и – об этом говорили шёпотом с нескрываемым осуждением – даже с парнями. И если поначалу его жалели, мол, потерял способности и покатился по наклонной, то теперь из-за такого поведения вовсе подумывали выгнать из деревни. Яся тоже ничего не сообщила, нахмурилась только да заявила, что на порог теперь наглеца не пустит. И тогда ведьмак, вздохнув, спросил у неё, как добраться до веленских ведьм. * * * На болотах никогда нельзя точно сказать, утро ли, вечер ли – днями напролёт мир был подёрнут волглым унынием. Хлипкие кривые осинки утопали в клочьях тумана, замшелые пни горбились над затянутой ряской водой, коварные кочки то и дело уходили под воду вместе с сапогом. Ведьмаку пришлось изрядно поплутать, прежде чем он вышел на эту поляну. Ничего примечательного: две покосившиеся нежилые хибары, жавшиеся друг к другу, да пятачок относительно твёрдой земли, посреди которого словно обломанный зуб стоял небольшой валун. Он-то и нужен был Хоуку: трава вокруг была вытоптана множеством ног, на камне виднелись засохшие разводы крови. Ведьмак вслепую провёл пальцами по эликсирам на поясе: Ласточка, Гром, Неясыть, Иволга. Всё в порядке, можно начинать. Конечно же, он слабо представлял себе ведьм, но твёрдо решил попытаться выведать у них хоть что-то. Хоук вытащил из кармана крохотный мешочек с травами, с таким трудом добытый у деревенского старосты, достал щепоть и, положив в углубление на камне, сложил пальцы в знаке Игни. Сухие былинки тотчас же задымились, тихо потрескивая. Тогда ведьмак вынул из-за голенища стилет и, сделав совсем небольшой надрез, протянул ладонь над валуном. С первой же упавшей на камень каплей крови что-то в воздухе неуловимо изменилось, запахло густым, тяжёлым, да дрогнул медальон кота под рубахой. Из болотного тумана шагнула тень, а за ней следом вторая и третья: длинноногие, темноволосые девицы, почти обнажённые, лишь в коротких тканых юбках и с медными браслетами на изящных запястьях. Несмотря на красоту и молодость, было в них нечто настораживающее, почти угрожающее, и это чувство заставляло ведьмака зорко следить за каждым движением ведьм. Ввязался он, конечно, в переплёт... – Что нужно тебе? – надтреснутый скрипучий голос, казалось, не принадлежал этому пышущему красотой и молодостью телу. – Да, зачем пришёл, красавчик? Кровь и в другом месте пролить можно, – захихикала вторая. Ведьмак продолжил молчать, всё так же держа вытянутую руку над камнем. – Немой он, что ли, – прогудела третья, нахмурив бровки. – Выполните мою просьбу, – отчеканил Хоук, занося руку для следующего пореза. – Ой, да хватит, полно тебе, – махнула рукой смешливая. – Может, по-другому дело решим, а, сладенький? – Волосы как смоль, взгляд дикий... молодой такой ещё. – Как раз в моём вкусе! Хи-хи-хи! – Так, – хлопнула в ладоши первая ведьма, – чего тебе надобно? Не защита, сам вон какой зубастый, не урожай – на кмета ты не похож... – Ответьте на один мой вопрос. Всего один, – Хоук сглотнул, вспоминая слова старосты, – я отплачу вам, как полагается. – Ой, заня-ятный ты... – пробасила третья. – Может, в койку его затащим? Всё больше пользы. Смешливая двинулась к нему, обошла вокруг и встала сзади, практически дыша в затылок. – Ой, не знаю, девоньки, какой-то он неприветливый... – Говори, зачем пришёл? – Один вопрос, Хозяйки. – Медальон на шее практически срывался с цепочки, а в груди поселился липкий туман, но Хоук не моргнул и глазом. Какое-то время ведьмы молча прожигали его взглядом, а затем первая не выдержала, махнула изящной ручкой: – Добро. Ответим тебе. – И отпустите меня невредимым? – Совсем обнаглели, – буркнула хриплая. – Воля твоя, задавай свой вопрос и уматывай. Ведьмак опустил наконец руку, чувствуя, как по похолодевшим пальцам стекает тёплое. – Скажите, как вы прокляли моего ворожея. Весь текст. – Он знал, что нужно формулировать вопрос как можно точнее, потому что испокон веков тёмные силы всегда стремились обмануть просящего. С чего бы ведьмам помогать ему теперь? Все три девушки злобно ощерились, как по команде. Смешливая едва различимо зашипела, и давящая сырость вокруг будто бы стала ощутимее, тяжелее. Она оседала на губах, отзывалась в висках глухим стуком. Хоук, стиснув зубы, ждал. – Твой, значит, ворожей... – протянула первая ведьма. – Ты же знаешь, что ему не выбраться из Велена живым, даже если ты расколдуешь. – Не выбраться, хи-хи-хи-хи! – И себя сгубишь, столько добра пропадёт, – низким голосом заметила третья. Хоук почувствовал, как зашевелились волосы на затылке, когда вторая ведьма, так и стоявшая сзади, лизнула мочку его уха. «Не сейчас, рано, рано», – подумал он и остался недвижим и внешне спокоен, хотя инстинкты давно уже требовали вытащить из ножен меч. И тогда ведьма за спиной под смех остальных начала громко шептать: – Потеряешь силы свои, красоту свою, и никому о своей беде не расскажешь. Никто тебя по имени больше не назовет. И никому ты не нужен будешь, раз считаешь себя лучше нас. Своими глазами увидишь, каково это – быть лжецом. Жуткий, неприятный хохот заполнил поляну. – Ну что, понятно хоть что-нибудь? – прокаркала третья ведьма, отсмеявшись. – Нам же лучше, ни за что плату получим, – вторая ведьма выскользнула из-за спины Хоука и встала рядом с остальными. Нельзя сказать, что ему не приходило в голову попытаться убить Хозяек леса. Но сейчас, глядя на них, ведьмак понимал, что тягаться с ведьмами ему не по силам, и, как ни крути, а платить придётся. Наверное, Андерс стоил того. Хоук занёс стилет, примериваясь, и на выдохе отсёк себе левое ухо. *** Голова гудела, и нижняя рубаха, пропитанная кровью, противно липла к коже, но ведьмак упрямо прыгал с кочки на кочку, выбираясь из самого сердца болот. Мысли роились, перебивали друг друга: можно ли снять проклятье, не ища ворожея в теле чужого человека? если нет, то как найти его? как вообще расколдовать его?.. «Своими глазами увидишь, каково это – быть лжецом...» Андерс должен жить в деревне! Иначе он не мог бы видеть, как безобразно ведёт себя обманщик. Надо было найти его, и как можно скорее. Что-то подсказывало Хоуку, что ведьмы постараются ему помешать. Воздух посвежел, земля под ногами стала твёрже и суше, и совсем скоро ведьмак вышел на просёлочную дорогу, не сдержав облегчённого вздоха. Всё же болота, разговор с ведьмами и пятичасовой бросок по пересечённой местности давали о себе знать. Деревенские уже работали вовсю: кто-то сажал поздние растения, кто-то полол и прореживал первые всходы. Мужики чинили уставшие после пахоты плуги, ходили за лошадьми, ребятня возилась в грязи – всё как обычно. А Хоуку, напротив, нужно было что-то необычное. Вряд ли бы Андерс оказался в теле примерного семьянина или ребёнка. Если подумать, это должен быть кто-то очень одинокий, чтобы не сразу заметили подмену… Ведьмак нервно дёрнул щекой. С трудом представлялось, как ворожей жил всё это время: в отчаянии, боли, горечи и одиночестве, постоянном одиночестве. Злость на ведьм взметнулась сама собой, и на секунду Хоук даже пожалел, что не напал на них тогда. «Ничего, успеется. Дело нехитрое». Яся озадаченно захлопала глазами: – Нет, милсдарь, не видала я у нас в деревне уродов. Микай разве что, да и то потому что пьяный под забором замёрз, и нос у него почернел... – Жена есть у Микая? – А то как же, есть. И двое ребятишек. Ведьмак вздохнул, безотчётно сжимая пальцы на ремне: – Будь здорова, – и, повернувшись к женщине здоровой стороной, зашагал прочь. Бесцельно побродив около получаса по улочкам, Хоук понял, что безумно устал и голоден, и направился в корчму. Шинкарь поглядел на него недобрым глазом, но тушёных овощей с мясом положил щедро. Споро орудуя ложкой, ведьмак поглядывал по сторонам да прислушался к сплетням в таверне. Говорили о бытовом: какой удой на этой неделе, что лиса ночью передушила почти всех соседских цыплят, какие жёны стервы и далее по списку. Про ворожея молчали – наверняка перемыли ему все кости давным-давно. Хоук уже раздумывал поставить местным завсегдатаям пива да расспросить хорошенько, как увидел у камина старуху, размачивающую сухари в своей плошке. Это была та самая скандальная жена кузнеца, и ведьмак вдруг подумал, что уж она-то, если удастся её понять, могла бы многое рассказать о каждом жителе деревни. С мужиками договориться было ненамного проще, да и денег у ведьмака было впритык, а на всех пива не наберёшься... но стоило ему подойти к старухе поближе, как та уронила сухарь, уставилась на него во все глаза и затряслась, как в лихорадке. Хоук неприязненно замер, постоял секунду и, махнув рукой, направился к шинкарю за пивом. С мужиками всё же проще. Изрядно подвыпившие кметы приняли его как родного, хотя ведьмак знал: только потому, что он нёс пиво перед собой. Слово за слово, и вскоре все наперебой галдели, выясняя, кто из компании самый уродливый. Хоук фыркал в кружку и боролся с сонливостью, внезапно накатившей после сытного обеда и каэдвенского светлого. Он был на ногах больше суток. Осторожная разведка ничего толком не дала, но, кажется, он напал на след. В соседней деревне отшельником жил местный убогий. В детстве парня испугал медведь, и теперь он почти не разговаривал, а те немногие слова, что удавалось сказать, едва произносил из-за сильного заикания. Услышав о нём, Хоук с надеждой вздохнул и решил-таки снять комнату до утра: сил на очередной ночной переход почти не оставалось. Снилась ведьмаку какая-то ересь: вспышки, погоня по прогнившим болотам и неприятный, непрекращающийся смех ведьм. Впрочем, тихий скрип быстро вывел его из чуткой дрёмы. Хоук приоткрыл один глаз, всё так же размеренно дыша, и оглядел небольшую комнатушку, послужившую ему пристанищем сегодня. На пороге, просунув седую голову в дверной проём, стояла жена кузнеца. Помявшись немного, она протиснулась внутрь и прикрыла за собой дверь. «Что ей надо?» – обречённо подумал Хоук. И вдруг пригляделся повнимательнее. Раньше старуха носила лохмотья и выглядела грязной и неопрятной, но сейчас на ней было залатанное, но чистое платье и тканый передник, а седые волосы аккуратно убраны под платок. Даже обрюзгшее лицо как-то немного разгладилось, хотя глаза были опухшие, красные, как от слёз. Она прошаркала до кровати ведьмака и встала рядом, вглядываясь в его лицо. Хоук резко открыл глаза и привстал: – Чего тебе нужно? Старуха от неожиданности вздрогнула, но сумела справиться с собой и показала на свой рот, отрицательно качая головой. – Ты не говоришь? Вот и славно, – буркнул ведьмак, ставя босые ноги на пол. – Будем играть в угадайку? Частые-частые кивки и полный благодарности взгляд. – Хорошо... Ты пришла с миром... тебе что-то от меня нужно... а ты действительно изменилась, матушка. Интересно, из-за чего? Тут старушка скривилась, едва сдерживая слёзы, затем беззвучно охнула и всплеснула руками. Сгорбленная фигура выражала полнейшее отчаяние, но уже через секунду бабушка улыбнулась, протянула сморщенную руку, будто собираясь погладить ведьмака по щеке, но осеклась и неловко поковыляла к выходу. Хоуку потребовалась ровно секунда, чтобы сообразить, что к чему. – Ты изменилась в начале зимы, верно, матушка? – громко спросил он ей в спину. Старушка остановилась как вкопанная и кивнула. – Вернее, ворожей... Она медленно, потрясённо развернулась, старые ноги не выдержали и подкосились. Усаживая старушку – Андерса – на кровать, ведьмак почему-то чувствовал себя страшно счастливым. Он нашёл, нашёл Андерса! Он придумает, как снять проклятье, как вернуть ему настоящую жизнь. А дальше видно будет. Когда ворожей успокоился, Хоук принялся рассказывать о своём приключении с ведьмами. Об ухе умолчал, не желая нагнетать атмосферу. – Ты помнишь текст проклятья? Если я прочитаю его, скажешь, верно или нет? Согласный кивок. – «Потеряешь силы свои, красоту свою, и никому о своей беде не расскажешь. Никто тебя по имени больше не назовет. И никому ты не нужен будешь, раз считаешь себя лучше нас. Своими глазами увидишь, каково это – быть лжецом». Видно было, как больно били слова, в самую душу раня ворожея, но он соглашался с каждым словом. Тогда Хоук вытащил из мешка обрывок пергамента, на оборотной стороне которого был старый заказ и разгладил на колене. – Писать не разучился? Запиши. – И, зажёгши свечи знаком, выудил уголёк из золы. Писал ворожей долго: старые глаза подводили, пальцы не слушались. Хоуку пришлось расстаться ещё с одним пергаментом, на этот раз вырванным из книги рецептом. В конечном итоге текст проклятья был написан, и ведьмак, глубоко вздохнув, обеими руками взял старушку за плечи. – Смотри на меня. Только что ты рассказал о своей беде. Ты видел лже-ворожея, видел, что он творит? Взволнованное выражение морщинистого лица сменилось на непримиримую враждебность, и Хоук понял, что можно было и не спрашивать. – Так, ладно, – он сделал ещё один вдох, – попробую кое-что, только ты не пугайся, хорошо? – и, дождавшись ответа, вновь поглядел старушке в глаза, глубоко, долго, стараясь всмотреться в самую глубину, увидеть за блеклой голубой радужкой тёплый зрачок с янтарной каймой, почувствовать касание пальцев к предплечью, аромат трав от ладоней... Горячее, тяжёлое желание обладать его телом даже воскрешать не нужно было, фантазии, взращенные из скудных воспоминаний, взметнулись сами. И тогда ведьмак разомкнул враз пересохшие губы и произнёс: – Андерс. В ночной тишине его имя, так редко произносимое, прозвучало громко и резко. Какую-то секунду ничего не происходило, и Хоук уже подумал, что неправильно понял проклятье, что произнести имя недостаточно… как вдруг глаза старушки закрылись, и она мягко осела на пол. Ведьмак помог ей не упасть и, только уложив на кровать, заметил: сердце больше не билось. Радость, что проклятье ведьм снято, тотчас же сменилась нарастающим беспокойством. Мысли в голове метались, путались: что, если ворожей на другом краю деревни точно так же… не проснулся? Вдруг ведьмы постарались, спутали все карты, наложили второе проклятье? А если… – Стоп, – твёрдо сказал себе ведьмак в потолок и, молниеносно собравшись, выскочил за дверь. Тревога и необъяснимый страх нещадно грызли Хоука, пока он, не разбирая дороги, перемахивая через изгороди и чужие грядки, по лужам и грязи нёсся к избе ворожея. В груди разливался вязкий холод, но поверить в плохой исход ведьмак не мог. Только не сейчас. С сорванным дыханием он полетел к знакомой избе и настежь распахнул дверь. Почти прогоревшие поленья в печи, сбитые покрывала на постели в углу, на полу разлитая кружка эля... и лежащий рядом в неестественной позе ворожей. Хоук метнулся к нему, перевернул на спину, кусая губы, задержал дыхание, прислушиваясь... Едва слышный стук сердца, почти не различимый сквозь шум крови в ушах, показался ему самым прекрасным звуком на свете. Ведьмак обессиленно опустил голову: – Слава богам... Андерс открыл глаза и поморщился, как от боли, затем вдруг рвано вздохнул и слабыми руками принялся шарить по телу, всё ещё не веря в произошедшее. – Здравствуй... – Хоук мягко улыбнулся, обнимая его взглядом. И ворожей заплакал. *** Уже на рассвете на извилистой просёлочной дороге, ведущей от деревни, показались два путника. Один пошатывался и шагал с трудом, опираясь на посох, а второй, с двумя одноручными мечами за спиной и большим мешком, шёл рядом. Кто-то говорил, они отправились на запад, кто-то полагал, что сгинули на болотах, но вскоре прошёл слух, что на юге Спикероога таинственным образом вывелись все опасные твари, а клан Брокваров, обитающий на острове, перестали терзать всяческие болезни. Как бы то ни было, больше в Велене ни ведьмака, ни ворожея не видели.