Мне не страшно

«...Свобода волеизъявления — дар или проклятие? Большинство примитивных двуногих бесхвостых приматов, ошибочно причисляющих себя к виду «человек разумный», в один голос бы завопили: «Дар! Безусловно! Это же благословение свыше, это — то, что отличает нас от безмозглых животных!» Дар... Возможность выбрать себе одежду по вкусу, сорт чая или эля, решить, будешь ты пить метаксу или узо, на какой модели метлы или ковра-самолёта летать... Да, такие мелочи делают нашу жизнь комфортнее — в известной мере. Но едва дело всерьёз доходит до судьбоносной, решающей минуты — минуты-судьи, минуты-палача, — и человек оказывается ничтожнее последнего флоббер-червя. Он юлит и извивается, как змея, которой наступили на хвост, заламывает руки и проклинает. Но ничего не в силах ни решить, ни изменить...» ...Луна. Бледный восковой лик мертвеца в рваном саване редких сизых облаков. Мертвец щербато ухмылялся и подмигивал пустыми глазницами. «Ну, и каково это — быть живым, м? Каково это — чувствовать боль, вину, отчаяние? И главное — зачем?» Слегка дрожащие бледные пальцы стиснули простенькое чаечье перо — до побелевших костяшек, до озноба. Ледяной и гневный взгляд хлестнул, как кнутом, по наглому бледному диску в чернильно-синих небесах и вновь прилип к бумаге. Перо продолжило свой рваный безумный танец. «Чаще всего в такие минуты наша жизнь развивается по наиболее мерзкому сценарию. Кто-то уверяет, что это — результат проклятий, иные — что совокупности мелких неверных решений, принятых человеком прежде. Как бы то ни было, свобода воли и выбора — всего лишь иллюзия...» «Почему ты так отчаянно цепляешься за это никчёмное существование? — продолжал глумиться всевышний покойник. — Что ты можешь дать этому убогому миру? Вечный покой? И что дальше? Будешь одна жить на целом свете? — ехидно мигнул глазницами-кратерами. — Королева без королевства! Где твои подданные?» «Мне не нужны рабы! — про себя рыкнула единственная живая собеседница извечного мертвеца. — Никто не нужен! Я и сама по себе как-нибудь проживу!» Серо-белое чаечье перо вновь уткнулось в обычный блокнот. «Если у этого дрянного мира и есть создатель, то при встрече он определённо рассмеётся нам в лицо...» Луноликий мертвец гнусно хихикнул, пряча выдававшие его мрачное ликование кратеры среди серебристых, рваных кружев облаков. «Какая самонадеянность! И вместе с тем... какая ирония!» — Да пошёл ты!.. Девушка рывком вскочила из-за стола и с грохотом опустила плохонькие, потрёпанные бессчётным числом рук и временем жалюзи. Комната погрузилась в зыбкий, вибрирующий полосатый сумрак. Мертвец беззвучно расхохотался, смешно кивая исполинской призрачной головой. «Паяц, — подумала девушка, в сердцах захлопнув дневник. Неизменный, молчаливый и преданный собеседник тут же послушно сжался до размеров таблетки. — Грёбаный лукумадес. Дохлый каменный Джонни-пончик». Потянувшись до хруста в одеревеневших суставах, девушка медленно поднялась и поморщилась от боли — спина всё ещё болела, а дешёвая мазь из захолустной магической аптеки помогала слабо. — Придётся ещё немного потерпеть, — велела девушка спине. — На нормальные ингредиенты или на качественное снадобье у меня пока денег нет. Стянув со спинки старого, изъеденного молью и древоточцами кресла поношенную мантию, юная волшебница, небрежно смахнув весь свой нехитрый скарб в потёртую сумку, сунула волшебную палочку в карман и бесшумно юркнула за порог, растворяясь в промозглой туманной ночи. ...Ветер глухо завывал между стволами таёжных деревьев, бродил, кружил, звал с собой. Откуда-то из лесной глуши ему вторил филин. Узкая змейка дороги, закованная в лёгкую ледяную чешую, звонко похрустывала под ногами. Словно какой-то шутник рассыпал здесь пару тонн ракушек с берегов родного Эгейского моря. На огромном замшелом валуне, нахохлившись, сидела мрачная и грустная ворона. «Наверное, проклинает здешнюю извечную холодрыгу, – мысленно усмехнулась девушка. – Скажи я ей про олеандры, каллистемоны и оливки в Салониках – не поверит». Волшебница прибавила шаг. Ей не терпелось как можно быстрее убраться подальше от приземистых домишек вездесущих любопытных маглов, от настороженных взглядов из-за жалюзи и ставень, скрыться, раствориться во мраке ночи. Быстрее. Ещё быстрее! Ветер — хищный, наглый — наотмашь хлестнул холодной пятернёй по лицу. «Выбрался-таки из-за спин своих стражей», — ядовито заключила девушка, зябко кутаясь в рваную мантию. Чёрная ткань хлопала драными крыльями в шипящем, визжащем, клубившимся угольно-чёрными цветами мраке. Подобное взывало к подобному. Она, как и ветер, блуждала в темноте. И, оставаясь один на один с безначальным мраком, могла лишь размышлять... «Дар может стать проклятием. Так было всегда. Стоит дать человеку дар пророчества, и он будет жить в страхе перед будущим. А если одарить невиданными способностями, могуществом, поражающим воображение, то человек возомнит себя властителем Вселенной. Все мы — лишь тусклые тени. Недоделанные воители. Убогие миротворцы. Ущербные поэты и художники. Юродивые вечности...» Узкая лесная тропа сделалась шире, деревья лихорадочно разбегались в разные стороны, судорожно скребли звенящий воздух гематитово-чёрными лапами, силясь схватить одинокую путницу, исколоть острыми заиндевелыми иглами. Но в бессилии отступали, выстраиваясь угрожающим чётким кольцом. Бриллиантово-белый снег на поляне. И тёмный, — темнее бесконечной космической пустоты — кряжистый и узкий дом-башня. Тяжёлая дверь из морёного дуба, почерневшая медная ручка-колотушка, ржавые массивные петли. Два гулких удара железа о дерево. Мрак, прошитый золотой рапирой. — Кирия Свенсдоттер? — негромко окликнула молодая волшебница. — Проходи, — послышался низкий дребезжащий голос из-за болотисто-зелёной портьеры, служившей дверью в единственную комнату. Девушка раздражённо отмахнулась от ширмы, так и льнувшей к лицу и рукам, словно норовя задушить незваную гостью, и шагнула в комнату, залитую неярким, но назойливым желтоватым светом старинных незатейливых ламп и насквозь пропахшую хвоей, можжевельником и чем-то странным, чуждым, потусторонним. На колченогом продавленном кресле величаво восседала, завернувшись в тёплый плед с национальным орнаментом, старая ведьма и расслабленно курила трубку. — Молодёжь, — покровительственно, но равнодушно хмыкнула она, взмахом волшебной палочки подзывая к себе пучок какой-то жуткой на вид травы и пузырёк, похожий на колбу Эрленмейера, с ядовито-красной жидкостью. — След снимаем? Родители и власти мешают дышать полной грудью? — Старуха заговорщически подмигнула и недобро усмехнулась. — Чтоб волшебная палочка в рукаве и мужики в обмороке? — Вроде того, — одними губами улыбнулась девушка, пристально вглядываясь в действия хозяйки дома, изучая, анализируя. Вот Свенсдоттер вылила пузырёк в древнюю каменную чашу с выщербленными краями, водрузила её на огонь. Заколдованный тонкий ритуальный кинжал начал стремительно нарезать над кипящим котлом траву. В воздухе поплыл сладкий, тяжёлый, дурманящий аромат. — Садись, — приказала ведьма и небрежно кивнула на пустое кресло, давным-давно лишившееся обивки. На ватных, негнущихся ногах молодая волшебница плавно, как сомнамбула, подошла к креслу и без сил опустилась. Голова кружилась, в ушах медным гонгом шумела кровь, перед глазами танцевали омерзительные бордовые мухи. Но девушка чудовищным усилием воли заставляла себя оставаться в сознании. — А ты сильная, — не то похвалила, не то поддела Свенсдоттер. — Горячая кровь. Итальянка? — Гречанка, — едва ворочая языком, пробормотала волшебница. И тут же мысленно добавила: «Наполовину». — Надо же! — присвистнула старуха. Она уже успела снять с огня чашу и теперь длинной кистью выводила на лбу гостьи обжигающие алые письмена. — Давненько не встречала представителей вашего племени! «И больше не встретишь», — с сумрачным фатализмом подумала девушка, но вслух ничего не сказала. — Поспи, — сухо посоветовала ведьма и начала нараспев читать какие-то заклинания на неизвестном гостье языке. ...Юная волшебница не имела представления, сколько она вот так просидела, погружённая в необъяснимый транс, слушая монотонное бормотание старухи Свенсдоттер, вдыхая извивающиеся ручейки голубоватого дыма. Может быть, час. А может, и сутки. Но это не имело никакого значения. У неё была цель, которую нужно было достичь. Во что бы то ни стало. Наконец, старая ведьма отошла на шаг и окинула девушку критическим, придирчивым взглядом. — Готово, — сухо бросила она. — Теперь гони оплату и проваливай. Молодая колдунья выудила из складок мантии небольшой мешочек, набитый новенькими галеонами, и опустила его на высокий стол на одной толстенной ножке, вырезанной в виде лапы дракона. Свенсдоттер не спеша подошла к столу, взвесила оплату в руке и удивлённо уставилась на гостью. — Здесь значительно больше, чем я беру, — убеждённо констатировала она. Девушка слегка повела плечами. — За скорость принято доплачивать, — слегка улыбнулась. — По крайней мере, у меня на родине. Старая ведьма довольно хмыкнула, сунула мешочек за пазуху и улыбнулась. — Скажи-ка бабушке, откуда про меня узнала? — Некто Абдулла Каплан рассказал, — развела руками волшебница. Свенсдоттер неопределённо хрюкнула и вдруг расхохоталась — протяжно, скрипуче. Ветер, поющий в ветвях вековых деревьев. — Вот же старый упырь! Трепло окаянное! — отсмеявшись, вздохнула она. — Сказать по правде, не думала, что он кому-нибудь проболтается. — Я умею убеждать, — вежливо и уклончиво пропела девушка, а про себя добавила: «Этот дряхлый алкаш за ракию на драконьих яйцах и мать родную продаст! Что ему какая-то шведская старуха! Хорошо ещё, что никто не воспринимает его пьяные россказни всерьёз, иначе у кучи народу начались бы серьёзные проблемы». — Ладно уж! — К ведьме быстро возвращалась её неизменная невозмутимость. — Наверное, ты славная девчушка, раз он расщедрился на информацию. Волшебница улыбнулась и, подхватив свою мантию, сделала шаг к двери, но остановилась, оглянулась и протянула старухе руку, с которой сняла перчатку. — Спасибо, — с чувством произнесла она. — Не за что, — буркнула ведьма, но пожимать протянутую руку не спешила. — Я не жму рук незнакомым фифочкам. — Однако, заметив, каким умоляющим сделался взгляд гостьи, смягчилась и протянула руку. — Скажи хоть, как зовёшься. — Авада Кедавра, — одними губами прошелестела девушка и слегка стиснула цепкие, узловатые старушечьи пальцы своими. Глаза Свенсдоттер на миг расширились — в них на мгновение отразились недоверие и изумление — и навсегда застыли оловянными озёрами. — Με συγχωρείτε, — чуть громче произнесла волшебница, спешно обыскивая мёртвое тело. Нашарив, наконец, мешочек с деньгами и несколько пакетиков с какими-то травами, девушка поднялась и бросилась прочь. «Ελευθερία ή θάνατος. Если ты сражаешься за свою свободу, то будь готов и убить, и умереть. Это — война. А на войне не до сантиментов».