Мертвая Авеню

      Джейсон никогда не был героем. Он был трусом. И теперь я, как феникс, восстал из его пепла. Огонь уничтожил моих родных, тем самым уничтожив меня. Джейсона переплавили в этом самом огне. Теперь есть только Феникс.       От старого Джейсона не осталось ровным счётом ничего, кроме воспоминаний. Я помню всё, но не пожар. Помню лишь как Лили кричала в огне. Ей было всего шесть лет, Господи!       «Везунчик».       Так меня называл Джаспер.       Он считал, что мне повезло выбраться из того дома живым. Да уж, конечно, везунчик. Лучше бы я сгорел весте с сестрой и мамой, а не бежал, как подлый трус.       Мы застрелили Джаспера неделю назад, потому что он заболел неизлечимым вирусом. Не выздоравливал ещё никто, но, возможно, это связано с отсутствием какого-либо шанса на выздоровление — любого, кто заболел, немедленно уничтожали. Сначала убивали, а затем сжигали тело дотла, чтобы никто не подхватил трупную заразу.       Справа от меня в тени дерева на своём походном рюкзаке сидела Сьюзан МакМартин. Длинноволосая красавица латиноамериканской внешности. Ужасная чистюля. Она тоже лишилась семьи. Мы зовём её просто Сьюзан или Сью.       Сьюзан сделала несколько глотков воды. Много нам пить не разрешалось — до Нью-Йорка осталось примерно десять миль, но двигаемся мы медленно, а припасы не бесконечны. До самого города нам не представится возможности запастись едой в магазинах — на пути пусто. Уже отсюда вдалеке была видна серебристая лента Ист-Ривер, — эту реку нам предстоит переплыть — и сам Нью-Йорк, но никаких зданий на нашем берегу так и не обнаружилось.       Без нарушителей правил и жуликов, разумеется, не обошлось — рядом со Сьюзан развалился толстячок Боб. Этот парнишка ворует протеиновые батончики, а потому ест в три раза больше, чем положено. Вор с жирной веснушчатой мордой и соломенными волосами. Скорее бы этот наглец сдох, я был бы рад поджечь его на редкость упитанный для наших времён труп.       Я иду от самого Далласа. Изначально шёл в группе техасцев - нас было около девяти десятков. Среди них Лили и мама. Лили — это моя младшая сестра.       Постепенно наши ряды редели. Сейчас от этой группы никого кроме меня и ещё троих ребят не осталось. Кто-то стал зомби и был убит, кто-то погиб от голода, а остальные просто не выдержали дороги — перенапряжение дело серьёзное, как ни странно. Прошёл целый месяц с тех пор, как мы отправились в далекую дорогу до Нью-Йорка.       Нью-Йорк стал нашим «островом спасения». Это единственный город во всей Северной Америке, до которого не добралась болезнь. Вирус мы нарекли Капсулой. Не мы, а его создатель, если быть честным. Именно он выпустил на волю этот смертельный и не до конца изученный вирус.       Выжившие со всего континента собрались именно в Нью-Йорке. Вокруг города за поразительно короткое время возвели непреодолимую электрическую стену — её мы могли видеть даже с нашего нынешнего местоположения. Говорят, ворота всего одни. Стоит за них зайти, как тебя отправляют в аэропорт, где ютятся все прибывшие. Там проводят кучу проверок на наличие иммунитета. Это я видел по телевизору. Интересно, что случается с заражёнными? Наверняка их уничтожают. Или отправляют в лаборатории для проведения опытов, а потом уничтожают. Об этом на канале Сиэнэн не упоминали.       Я поднялся на обе ноги и задрал лицо к небу, но получив мучительный залп ярких солнечных лучей себе прямо в глаза, резко опустил голову. Футах в тридцати от меня стояла Мия Доссон. Солнечные лучи светили ей в глаза, поэтому девушка была вынуждена щуриться. Она о чем-то смеялась с парнем из Огайо, которого я называл «К». Мы подобрали его совсем недавно — отчего-то он мне сразу не понравился, — а когда представился, из всего его имени я разобрал только букву «к», поскольку он был немного пьян. Зед, мой новый друг, ухитрился раздобыть нам вино и вовремя выбросить бутылки, дабы никто ничего не заподозрил, но Сью всё равно заметила и, на наше пьяное удивление, нас не выдала — с начала пути был введён сухой закон, а нарушителей наказывали. Не то чтобы я большой любитель выпить, но из-за всего, что случилось, мне хотелось не просто хорошенько напиться, а в идеале повеситься на любимом галстуке, если это означало больше не видеть смертей.       Мия — высокая девушка спортивного телосложения. Загорелая, сразу видно, пляжная девчонка. Она держится лучше всех нас — весёлая, своим жизнелюбием заражающая всех окружающих, постоянно сыплет шутками. И дня не проходит без её звонкого смеха. Её мать и сестра погибли в автокатастрофе девять лет назад, и с тех пор она воспитывалась отцом. Это хороший техасский мужчина, никогда не расстающийся со своей ковбойской шляпой по имени Клейтон. Он ушёл на разведку четыре дня назад и не вернулся до сих пор. Даже дураку Бобу ясно — он мёртв. Мия старалась не поднимать эту тему.       В нашей группе всего двадцать восемь выживших: трое из Техаса, включая меня, а остальные присоединились по дороге. Сьюзан из Тусона, а Мия, как и я, из Далласа. Мы ровесники, нам обоим по восемнадцать лет, даже учились мы в одной школе. Моей девушкой долгое время была её лучшая подруга. Полагаю, сейчас она мертва.       Я хорошо помню Мию до вируса: у нее были длинные волнистые волосы и неизменная улыбка на лице. Раньше я не обращал на неё должного внимания. Мы даже не были знакомы лично, но сейчас я вижу, что её достоинство не только в красивых глазах.       Это странно, но меня почему-то волнует необъяснимость того факта, почему Мия подстригла волосы. Раньше они доставали ей до лопаток, а сейчас её причёска совсем короткая: раньше такие называли «прямой боб», разве что у Мии волосы подстрижены не самым аккуратным образом, но выглядит, стоит заметить, неплохо. Это делает её старше. Так она более похожа на бойца, а не на девочку.       — И зачем ты это сделала? — негодовала Сьюзан в тот вечер, когда Доссон отсекла сантиметров пятнадцать своих волос. — Не жалко?       — Не-а, — беззаботно ответила Мия и прислонилась к стене ангара, в котором группа ночевала в ту ночь. — Мне жалко Сиршу, Поппи, Ника и всех остальных, кто заболел. Ты полагаешь, длина моих волос может улучшить качество моей жизни? Звучит глупо.       Я взъерошил рукой свои светлые, слегка кудрявые волосы. Сейчас около шести часов утра, а на привал остановились мы в два ночи. Многие до сих пор спали, в том числе и мой друг-собутыльник Зед. Сегодня он ночевал в красненькой «мазерати», которую кто-то оставил здесь, на пустыре.       «Я мечтал о такой тачке, чувак! Хочу представить, будто она принадлежит мне. Скоро мы все сдохнем, но одной моей мечте все-таки суждено сбыться!» — восклицал Зед, стоило машине появиться на горизонте.       Когда какой-нибудь неизлечимый вирус вроде Капсулы захватывает планету, начинаешь осознавать всю бесполезность материальных ценностей. Где сейчас хозяйка этой «мазерати»? Да там же, где владелец «Тойоты».       Большая часть человечества уничтожена. Возможно, мы последние люди на Земле.       Даже не знаю точно, заражён ли я. На первой стадии чумы наблюдаются перемены в поведении: человек становится чрезмерно раздражительным, его настроение быстро меняется, он много говорит; или наоборот, в случае, если человек всегда был разговорчив, — вообще ведёт себя, как… В общем, он ведёт себя, как своя полная противоположность.       При этом наблюдаются озноб и лихорадка, высокая температура, слабость и ломота всего тела, жажда и тошнота. Но как отличить больного и здорового, если мы все здесь ведем себя, как сумасшедшие? Никак, пока вирус не поразит следующие участки головного мозга.       На этой стадии шарики окончательно заезжают за ролики. Человек бросается на окружающих и дерет собственную плоть. Он не помнит уже ничего. Ни себя, ни тебя. На этой стадии всё до жути отвратительно — кашель с кровью и постоянная непрерывающаяся рвота. Она, между прочим, тоже с кровью.       А на третьей стадии он становится настоящим зомби — начинает разлагаться, а вся его личность растворяется в теле.       Но есть кое-что, в чем я уверен.       Зед болен.       Я заметил это три дня назад. На его лице я наблюдал «маску чумы» — темные круги под глазами. Кроме того, за время миграции мы сильно сдружились, поэтому я хорошо знаю его. Зед был человеком доброжелательным и общительным. Его можно было читать, как открытую книгу, но последние три дня он сам не свой — жутко нервный, часто смотрит в пустоту и иногда не слышит, что я ему говорю. Его мимика стала иной: чаще всего он выглядит напуганным. Я всей своей рваной душой, если от неё, конечно, что-то вообще осталось, надеюсь на то, что такие изменения вызваны не чумой, а стрессом.       Я бесхребетный. Следовало убить его. Нельзя полагаться на удачу и принимать желаемое за действительное. Будущее человечества за жестокостью. Если заразился он, от него заразятся и другие. Оставив его в живых, я лишь откладываю неизбежное, только с большими потерями.       До реки осталось совсем немного. Если будем идти в темпе, к ночи мы уже будем там будем.       Я делаю это ради Лили. Она — мой якорь. Она — мой стимул идти дальше. Она — мертва.       Но она бы не хотела, чтобы я так закончил. И поэтому я буду бороться до последней капли крови.       Неожиданно Мия толкнула «К» в грудь. Тот отшатнулся, но удивленным не выглядел, как будто он этого и ждал. На вид ему легко можно дать двадцать пять, но вел «К» себя так, будто ему не меньше семидесяти. В таком возрасте многие старики смиренно ждут смерти и говорят всё напрямую.       Прямолинейность «К» иногда выводит меня из себя. Хочется врезать ему по физиономии. Это не исправило бы ситуацию, но зато мне бы от этого полегчало.       Может быть, такую ненависть к несчастному «К» питаю только я. После пожара я стал гораздо более агрессивным. Я много из-за чего раздражался, в такие моменты можно даже подумать, что я болен чумой. Все бы так подумали и пристрелили меня, как хромую лошадь в Средневековье, если бы не понимали, что эти перемены в поведении вызваны тем, что я лишился сестры. Но гарантии того, что я здоров, все равно нет.       Четыре недели назад мы встретили сумасшедшего старика, который бежал из Нью-Йорка. Он выглядел, как безумец. Он говорил, как безумец. Он трясся, как безумец. Он, очевидно, был инфицирован.       «Не идите в город, — повторял он и хлопал стеклянными глазами. — Не идите в город!».       Оливия — женщина лет тридцати пяти, не задумываясь, всадила пулю ему в сердце. Я так пока не умею. Эта миниатюрная женщина с темными волосами и грубоватыми чертами лица — наш лидер.       В семь часов Оливия подняла всех на ноги, и мы двинулись в путь. Весь день прошёл без происшествий. Шли мы на удивление быстро — к полудню уже были далеко от места ночлега, а сейчас уже стемнело. Эта женщина превосходила всех нас по сдержанности, целеустремленности и жестокости. Уложить больного ребёнка одним выстрелом для нее — раз плюнуть: на вторую неделю дороги она пристрелила своего сына и мужа, подхвативших Капсулу.       Я всё ломаю голову: это хорошо или плохо? Хорошо — для нее, плохо — для остальных. Не знаю, всегда она была такого мнения о ценности человеческой жизни или ее изменил апокалипсис, но ее девиз: «Спасется только тот, кто достоин жить». Оливия не из тех, кто будет возвращаться за отставшими. Здесь каждый за себя, и это пришлось принять.       Внезапно на горизонте появилась фигура. Человек. Женщина. Она судорожно подергивала правой рукой. Я не мог ее разглядеть, но, кажется, стал догадываться с кем, а точнее с чем мы столкнулись.       — Вот черт, — тихо выругался я себе под нос.       Потом вышли еще двое, затем трое, четверо. Они выползали из ниоткуда со всех сторон, как призраки, и становились рядом друг с другом, образовывая замкнутый круг.       Я впервые почувствовал себя загнанной в ловушку овечкой.       — Черт, черт, черт!       Мертвенно-бледные лица в язвах, тела покрыты струпьями. Зрелище отвратительное. Я никогда не смогу спать спокойно.       Мы в безвыходной ситуации. Остаться — значит быть сожранными зомби, бежать — значит быть сожранными зомби. Они окружили нас, а это очень плохо.       Неожиданно Оливия открыла огонь.