Мертвая Авеню

      Хотите оценить всю масштабность катастрофы? Население Нью-Йорка совсем недавно превышало восемь миллионов человек, а сейчас нас осталось не больше четырех тысяч. При этом четверть — беженцы со всего континента.       Люди умирали один за другим, в их числе и мои друзья, а я беспокоилась о своём коте. Эйприл Янг отличалась от других во все времена: как в хороших так и в плохих смыслах.       Эйприл Янг — это я.       Когда кошачий корм заканчивался, я покидала квартиру и шла по Орлеан-Стрит к зоомагазину. Я проделывала этот путь один раз в две недели. Сегодня именно тот день, когда я отправилась за едой для Симбы.       Симба — это его имя. Когда он был котенком, то много кусался. Кусаться — было его любимой игрой.       — Он укусил меня! — смеялась мама. — Какой же ты милый.       Как и я, моя мама очень любила животных, поэтому если её кусал малыш-котёнок, она умилялась, а не злилась.       — Совсем как львёнок.       Так Симба получил своё необычное имя.       Я подошла к стеклянной двери «Энимал Сапплайс». На ней висел график работы:       Пн-пт: 9:00 — 21:00       Сб: 9:00 — 20:00       Вс: 10:00 — 19:00       «Без перерывов и выходных»       Теперь это расписание ни к чему. Отныне «Энимал Сапплайс» работает круглосуточно.       Я открыла дверь и быстро юркнула внутрь. Схватила кошачий корм с витрины и запихнула в рюкзак столько, сколько он мог в себя вместить.       Единственный плюс зомби-апокалипсиса — халява.       Можешь хапать брендовую одежду, о которой когда-то мечтал. Если хочешь, можешь забрать всю продукцию «Эппл» из магазина. Платить не надо. Это бесплатно.       Только вот это все равно тебя не спасёт.       Сейчас самый спрос на еду и оружие, но точно не на халявный «Ориджин». Пока конкурентов у меня нет — вряд ли у вас получится найти ещё одну дурочку, которая печется о жизни кота во время чумы.       Я вышла на улицу с разбухшим рюкзаком за спиной. Раньше улица Орлеан-Стрит была довольно людной. А что теперь? Я здесь одна. Совсем одна на целой улице.       Не помню, что я сделала сначала, кажется, завопила. Помню, как с неба камнем летело чье-то тело. Но я не возьмусь сказать, что было раньше — мой крик или удар тела об асфальт. Я перестала придерживать лямку рюкзака, и тот скатился по моей руке. Это, я знаю, произошло после писка и удара тела об асфальт.       Сколько в этом доме этажей? Двадцать?       Не уверена сколько, но понятно, что высоко. Может, для Нью-Йорка недостаточно, но для того, чтобы спрыгнуть с крыши и размазаться по асфальту — самый сок.       Девушка примерно моего возраста, с волосами цвета как у Реггеди Энн. Хотя как я могу определить её возраст? Она лежит лицом вниз. Если от ее физиономии ещё что-то осталось.       Самоубийства и раньше были не такими уж редкими, а во время чумы количество суицидников увеличилось вчетверо. Здесь у каждого своя трагедия. Только что я стала свидетельницей одной из таких. Эта девушка с ярко-красными волосами была чьей-то дочерью. Возможно, сестрой или возлюбленной.       Может быть, все её близкие погибли, в связи с чем именно это стало причиной для самоубийства.       Я часто думаю о суициде. Вероятно, если я спрыгну, так будет проще? Конечно. Конечно, будет проще. Но у меня есть две причины, почему я не стану этого делать:       Я слишком труслива для того, чтобы добровольно оборвать свою жалкую жизнь — это первая.       Вторая и более веская: Шон.       Шон — тот, ради кого я продолжаю бороться. Он — мой младший брат. Я любого разорвала бы голыми руками, если кто-то посмел бы тронуть его. Это правило распространялось даже на зомби.       Я даже не отдавала себе отчёта в том, что все ещё смотрела на тело несчастной девушки. Я попятилась и шумно выдохнула. Откинула каштановые волосы назад и побежала.       Мне так хотелось оказаться дома.       В моем прежнем доме: когда мама была жива и у нас всегда горел свет или светило солнце.       Но без мамы наша квартира стала черно-белой.       Все ещё помню, как мир потрясали самоубийства подростков. Как мои ровесники и те, кто младше, резали вены из-за не взаимной любви и сливали все это в социальные сети. Я всегда считала это уделом слабости. Никогда не думала о самоубийстве за исключением сильных ссор с отцом. Я была счастлива. Я знала, чего хочу от жизни. У меня были мечты, каждую из которых я превращала в цель, когда предпринимала действия для их совершения, и, как приятное дополнение, хобби. Те дети просто не знали, что такое настоящий конец света.       Я никогда не убивалась по парням. Кое-кто долго нравился, но у меня никогда не возникало желания свести счеты с жизнью из-за того, что Лукас Уитон не обращал на меня внимания. Лукас Уитон — был самым красивым парнем в школе. Тем, в кого я была влюблена с пятого класса. Можете смеяться сколько хотите, но я не вру: да, я ревновала и расстраивалась, но мне никогда не было по-настоящему плохо без него. Наше общение ограничивалось только поздравлениями в день рождения в Фейсбуке. Я и этому была рада.       Я не считала его «единственным и неповторимым». Он не был моим смыслом жизни.       Спасибо маме.       Если бы не она, я бы даже мыслила по-другому. Рассуждала не так. Любила иначе.       Она была тем человеком, который никогда не трусил. Она была тем другом, который никогда не предавал. Она была той дочерью, которая почитала своих родителей. Она была той матерью, которая жила ради своих детей.       А ещё она умела прощать. Давать советы и поддерживать в трудную минуту. Подбирать нужные слова и хранить секреты. Её любовь к детям была бесценна: она любила нас такими, какие мы есть. Она отказывала себе во всем, чтобы у нас было все самое лучшее.       Она не знала, чего от меня ждать. Она не знала, что я выкину в следующую секунду. Но она любила меня всей душой.       А потом пришла чума и забрала её.       Болезнь атаковала нас слишком внезапно.       Семьи, живущие по соседству, одна за другой постепенно разбегались из нашего района. Начались грабежи и мародёрство. Ночью по улицам бродили шайки бандитов. Соседа через два дома убили: выстрелили в голову за то, что он отказался отдать грабителям запасы питьевой воды, которые еще оставались у его семьи.       Я уже тогда начала воровать. А что ещё мне оставалось? Продавцов больше не было, все разбежались кто куда, поэтому платить тоже было некому.       Я брала свой школьный рюкзак и отправлялась на поиски еды и лекарств. Делала это, чаще всего, по утрам, потому что так мама меньше волновалась. А ей и без того было тяжко.       У нее болела голова. У нее болело все. Она жаловалась даже на зубы. По ночам ей становилось еще хуже, чем днем. Ее кидало в жар. В тёмное время суток мама бредила, а вирус пожирал ее мозг. Ее волю, ее память, ту, кем она была, — все разрушала чума. А утром становилось легче. Она говорила, что, может, еще поправится.       Мама убеждала нас так ради Шона. Он крохотный был такой и ничего не понимал. Шон был единственным ребёнком и тем, кто всё ещё верил в чудеса. Он утратил это качество, когда мама умерла.       Ханна Мари Янг, ты самая лучшая, кого я когда-то имела. Обещаю, я сберегу Шона. Он вырастет и у него будут свои дети, которых он будет любить также сильно, как ты любила нас. Я не ценила тебя, когда ты была рядом. Я не показывала свою любовь к тебе, когда ты была рядом. Теперь, когда ты ушла, передать свою любовь к тебе кажется невозможным. Я не могу отпустить тебя, пока не покажу, как сильно люблю тебя.       Я нервно посмотрела на наручные часы. Уже без пятнадцати десять. Нельзя сказать, что я — человек с невероятным чувством времени и такта, но я не хочу нарваться на отца. Если он узнает, что я покидала дом из-за кота, будет очень плохо: он как минимум вышвырнет Симбу на улицу. Он — монстр. Но он по-прежнему мой отец.       Он строго-настрого запретил мне выходить из дома одной, а на Симбу и мои чувства, как и всегда, наплевал. Именно поэтому в магазин за кошачьим кормом я отправлялась только по вечерам — сон у отца крепкий (отсыпался он днём из-за ночных дежурств), поэтому он не слышал моей возни, но чтобы быть уверенной, что он не поймает меня, я предпочитала выбираться через окно. Наша квартира находилась на втором этаже, поэтому все, что мне нужно сделать для благополучного побега — тихо спуститься на крышу подъезда, что находится почти на уровне моего окна, а дальше спрыгнуть с неё. Только очень осторожно, потому что я рискую свернуть себе шею. Возвращалась домой я всегда через дверь, потому что отец к тому времени уже уходил на работу. Я бесконечно благодарна ему за то, что он никогда не заглядывает в мою комнату, и моего отсутствия, разумеется, не замечает. Но если он узнает о моих похождениях, то и мне, и Симбе не поздоровится.       Папа — бывший коп и военный, а бывших копов, как говорится, не бывает, поэтому ему — человеку с безупречной выдержкой и идеальной физической подготовкой — поручили целый отряд Иммунных. Он был поделен на несколько возрастных групп, в каждой свой командир, но отец все равно там самый главный: ему подчиняются эти самые командиры. А ещё он будет тренировать новобранцев, а зная отца и то, какой он безжалостный, я очень надеялась, что у меня не обнаружат иммунитет и я не попаду на его занятия.       Через пару дней у меня проверка, которая определит мою принадлежность к одному из отрядов: Иммунные и Не иммунные.       Я, Шон, отец и все нью-йоркцы первым делом прошли проверку на наличие вируса. На тот момент живых в Нью-Йорке осталось всего тридцать девять тысяч: кого-то убил вирус, как маму, кто-то стал зомби и его застрелили, а кто-то покинул город, надеясь, что это убережет их от заразы. Инфицированными оказались двадцать восемь тысяч с половиной людей. Носителей вируса отсеяли и уничтожили, а тех, кто болезнь не подхватил, стали проверять на наличие иммунитета. Закончив с Чисткой (так назвали процесс уничтожения инфицированных), правительство приступило к Проверке. Проверка проводилась исходя из возраста: сначала самые старшие, потом самые младшие. Билли Теллер, мой лучший друг — старше меня на четыре года, — уже прошёл проверку: его определили к Имунным. С тех пор мы видимся реже. Моё время идти на проверку — через три дня, а Шон туда отправится только через неделю.       Люди, обделённые иммунитетом, занимаются обычными, привычными всем делами: большинство из них врачи, кто-то готовит еду, кто-то ведёт подсчёты населения. Они никогда не покидают город, чем и отличаются от Иммунных.       Не иммунные — просто выжившие, а Иммунные — солдаты, защищающие выживших.       И вот, я уже была дома.       Я подошла к зеркалу и стала рассматривать своё отражение. Из него на меня смотрели два больших карих глаза на овальном лице. Ресницы слегка подкрашены тушью — это единственное, чем из косметики я пользуюсь. Брови густые, но аккуратные. У всех моих ровесниц они всегда были тонкими, как у Барби, поэтому девчонки часто дразнили меня за мои. Мама и подруги говорили, что это зависть с их стороны, — близкие считали, что я красивая. Но я почему-то решила, что быть другой — это плохо.       Сейчас я перестала считать себя некрасивой. Симпатичная, но не более того. Мне часто твердили, что я похожа на маму, но я такого сходства не замечала: она — высокая и стройная, со сказочным, как у королевы, лицом, а я — гадкий утёнок.       У нас обеих каштановые, немного рыжеватые на солнце, волнистые волосы в сочетании с бледной, но не слишком, кожей.       Мои глаза нашли фотографию, которую я недавно приклеила скотчем в углу зеркала.       На ней запечатлены мы с мамой и Шоном. Она была сделана на мой шестнадцатый день рождения. На ней мы трое выглядим счастливыми: потоки жизненной энергии тогда хлестали из меня, точно кровь из открытой раны. На мне моё любимое белое платье в цветочек. Накрученные на крупной плойке каштановые волосы водопадом обрамляют счастливое лицо. Я выгляжу искренней и хорошенькой, очень похожей на маму. Она обнимает меня за талию одной рукой, а второй гладит по голове улыбающегося Шона; в тот год у него выпадали молочные зубки, а двое верхних передних выпали как раз на мой день рождения, поэтому с зияющими дырками на их месте выглядел он забавно. Смогу ли я когда-нибудь снова ощутить, как свежая энергия течёт в моих венах жидким огнём?       Я спустилась ниже и принялась любоваться второй фотографией. Это ещё одна моя любимая: на ней мне четырнадцать, но я похожа на маленькую девочку с ободранными коленками, засохшими корками. Мы в парке. Я обнимаю маму и радостно улыбаюсь, а её рука покоится на моей голове.       Теперь, когда мама умерла, мир вокруг потускнел, а с меня слетели розовые очки. Надежда тоже немедленно улетучилась.       В тот день, в тот самый последний день, она выглядела спокойной. Уверена. Я более чем уверена, мама знала, что её дни сочтены.       Перед тем, как навсегда закрыть глаза, она устало улыбалась. Ей всё ещё хватало сил на это. Она была сильной женщиной. Самой сильной из всех, кого я встречала. За всё время её мук, я ни разу не застала её плачущей.       Когда её сердце остановилось, дома была только я.       Я была с ней до последнего вдоха. До самого конца держала её за руку. Рыдала, вытирая слёзы свободной рукой, моля Бога о её чудесном исцелении.       Но Господь не внял моим молитвам.       Мама смотрела на меня и улыбалась.       «Я счастлива, что ты моя дочь». — Были её последние слова.       Я глушила рвущиеся из груди рыдания, лёжа рядом с её телом на холодном полу.       «Ты просто кладезь дурацких идей», — однажды пошутила Брук — моя лучшая мёртвая подруга.       И действительно, самостоятельно донести тело мамы до ванной, чтобы вымыть, было глупой идеей, и дело было не в весе — мама была стройной и легкой, а заболев, исхудала совсем — я просто не могла спокойно находиться рядом с её телом; на полпути к ванной комнате я рухнула на пол вместе с ней и, почувствовав как в животе что-то сжалось, подтянула колени к подбородку и продолжила лить слёзы.       Когда папа и Шон вернулись домой, то обнаружили меня, скорчившейся на полу. Я тогда совсем заледенела и выглядела ничуть не лучше мамы, отчего папа с братом испугались, что я тоже умерла.       Это снилось мне каждую ночь. Каждую ночь я переживала это снова и снова. Мой самый жуткий страх пульсировал внутри, вытряхивал из сна, и я кричала. Мой пронзительный визг эхом отдавался по квартире и выходил даже за её пределы в темноту, когда холодный ужас накрывал меня с головой и с безжалостной неспешностью душил.       Меня трясло, я судорожно хваталась за белоснежные простыни, едва не захлёбывалась в собственных слезах, а мама не могла подойти ко мне и обнять. Первые дни её место занимал папа. Это было единственное время, когда он удостаивал меня объятиями и успокаивал, но и оно быстро прошло. Уже через неделю папе это, видимо, наскучило.       Теперь каждый раз, когда я кричала, на мой зов приходил малыш Шон и изо всех сил старался убедить, что всё в порядке.       Шло время, и кошмары стали прекращаться. Теперь они снились не так часто, но всё же снились. Остальные ночи, свободные от этого кошмара, я видела другие ужасы: зомби, гибель семьи и друзей. Сможет ли моя душа исцелиться со временем? Восстановится ли она? Засну ли я спокойно хоть раз? Доживу ли до этого знаменательного дня?       Я бросила рюкзак на пол. На этом самом месте когда-то стояла моя любимая китайская ваза, которую мама подарила мне на день рождения два года назад. Такие дорого стоят и отлично дополняют интерьер. Однако, в день смерти мамы, ваза разбилась вместе с моим сердцем, потому что я запустила её в стену.       А потом я ещё час просидела над её осколками, оплакивая ещё и вазу.       В приступе я часто разрушала что-то очень важное, поскольку не до конца контролировала себя.       Моя комната была яркой — обитель девочки-подростка (над столом на белой стене висели вырезки моих кумиров из журналов, лежало куча книг и играла любимая музыка) и художницы одновременно (на стенах висели мои рисунки, в углу стоял деревянный мольберт, в ящиках в беспорядке лежала гуашь, постель, акварель, уголь). Когда мама умерла, я сорвала все плакаты, выбросила приятные безделушки, которые придавали комнате насыщенность и поднимали мне настроение. Я едва подавила желание смять свои картины. Меня остановил мамин голос в голове: «Мне нравятся эти картины». Я вспомнила, как озарилось её лицо, когда она впервые увидела каждый из этих моих рисунков, вспомнила, с каким восторгом и гордостью за свою дочь она их разглядывала, а после бегала по магазинам в поисках красивых рамок для них, и не посмела выбросить картины. Даже мёртвая, она не перестаёт давать мне советы.       Стоило мне услышать звук, с которым осколки посыпались на пол, как я сразу осознала свою ошибку и успокоилась. Но на смену моему отчаянию накатила новая волна слёз. Эта ваза действительно была очень дорога мне и моему сердцу. Она напоминала о маме. Но разбитая она уже была похожа на мою душу.       Я жмурилась и утирала глаза, стараясь немедленно отгородиться от воспоминаний. Из оцепенения меня вывел кот, вовремя пришедший на помощь: Симба ласково терся о мои ноги, оставляя на черных джинсах свою шерсть.       Я наклонилась и расстегнула разбухший рюкзак, а из него немедленно вывалились пакеты «Ориджина». Симба одобрительно мяукнул, когда я взяла один и пошла с ним на кухню, преследовал меня до самого конца, пока я не наложила гранулы в его миску.       Я прошла мимо комнаты Шона и заглянула к нему — братик уже сладко спал. Одеялко на нем вздымалось по мере того, как он дышал. Окно почему-то было открыто, а рядом, на подоконнике, лежали его игрушечные динозавры. Шон — главный их фанат, мечтал и, держу пари, до сих пор мечтает стать палеонтологом; у него огромная коллекция моделей, книг, и он тысячу раз пересмотрел «Прогулки с динозаврами» и «Парк юрского периода».       Я подошла к окну. Ветерок приятно играл с моими волосами, когда я высунулась наружу. На секунду мне показалось, что внизу мелькнуло какое-то движение, но крикнув: «кто там?» и не удостоившись ответа, я закрыла раму на защёлку.       Зевнув, я отправилась обратно в свою комнату. Кот накормлен, окно закрыто. Можно расслабиться.       Я рухнула на кровать и перевернулась на бок. А потом провалилась в черноту — сладко задремала.