Адская смесь внеканона Диабо'ликов

      Канато стоит, глупо хлопает глазами и надеется, что это всё же сон. Он в красивом светло-фиалковом костюме и такого же цвета галстуке, фиолетовой рубашке и с бутоньеркой. Бутон розы ожидаемо фиолетового цвета. Но даже не это главное, а то, что находится он в церкви, за его спиной алтарь, а перед ним — Аято и младший Тсукинами.       Канато сильнее прижимает к животу драгоценного Тедди, что всегда был с ним, и опасливо переводит взгляд с одного парня на другого. Они тоже в костюмах и требовательно смотрят на него в ответ, чего-то ожидая.       — Ну, ты решил? — наконец не выдерживает Аято и делает шаг вперёд. Шин (Кажется, так его зовут, — припоминает Канато) недовольно косится на его брата и тоже собирается качнуться вперёд, но останавливается, заметив, что сам Канато настороженно отошёл чуть назад.       — Что я должен был решить? — спрашивает он.       Голова кружится и немного гудит, и парень никак не может вспомнить, как здесь оказался и спрашивали ли у него что-то, на что он должен был ответить. В голове противно пусто и только картинки различных воспоминаний его жизни кусками прорываются сквозь туманную пелену.       Тсукинами хмурится, вглядывается в лицо Канато, и от этого неожиданно тёплого, даже нежного и взволнованного взгляда по спине будто кирпичом провезли со всей силы. Хочется спрятаться. И голос у него такой же: в нём проскальзывают нотки заботливости и настороженности.       — Как что? Ты же должен был уже решить, с кем из нас сочетаешься браком! Выбирай, я или этот? — кивает он на тут же вспыхнувшего Аято. Он зло шипит и сжимает сильнее кулаки.       — Что?.. — ошарашенно спрашивает Канато. Руки слабеют, его резко начинает знобить, и только мягкий плюш родной игрушки под пальцами хоть немного успокаивает. Ему даже не пришло в голову начать в обычной своей манере истерить — в таком шоке находился юноша.       — Ну да, — подхватил его брат. — Канато, давай же, решай! Венчание должно пройти сегодня.       Аято требовательно смотрит, и Шин тоже, а юноша только и может, что выдавить из себя жалкое: «С-сейчас». Против воли он начинает сравнивать двух парней, и получается, что с одной стороны Аято по всем параметрам лучше Тсукинами: он знаком с детства, довольно сносно общается с братом и никогда не будет намеренно жестоко с ним обращаться, если держаться подальше.       С другой — Аято безбашенный придурок, которому жалко брата (Мужа! — шаровой молнией ударяет мысль. — Они же собираются венчаться с ним, с Канато!) точно не будет. А Шин совершенно незнакомый и, может быть, даже вполне вменяемый. (И точно не брат! Не хватало ещё инцеста!)       Канато в испуге встряхивает головой и отгоняет глупые мысли. Какая свадьба, какое венчание?! Во-первых, они все трое парни, а во-вторых, зачем это вообще?       — Он снова не реагирует! Давай по старинке, — доносится голос Аято будто сквозь вату.       — Я выиграю. Твой труп у наших ног будет гармонично смотреться на свадебной фотографии, — отвечает Шин, и Канато видит, как они собираются драться.       «За меня драться! Это я должен драться за привлекающую меня девушку, а не эти за меня!»       Злость и обида охватывают Канато, и он издаёт странный полувой-полустон. Отпрянувшие друг от друга парни посмотрели на источник звука и разом забеспокоились.       — Канато, чего это ты?       — Канато!       Оба парня испуганно и удивлённо смотрят на него, явно не понимая в чём дело. Пытаются приблизится, но Канато шарахается назад, больно ударяется копчиком о вытесанный из мрамора алтарь и как подрезанный падает на пол, переставая чувствовать собственные ноги. Подтягивает коленки к животу, прижимает к груди медвежонка и начинает испуганно задыхаться, потому что ударился он довольно сильно и, кажется, даже поцарапал ладонь о неровный узорчатый край, выставив руку назад. Раньше в своих снах он никогда не испытывал физической боли, и теперь испугался этого, решил, что в таком случае всё происходящее — не сон.       Голова начинает кружиться, перед глазами дымка, к ушам плотно прижаты ладони, а из груди рвутся неконтролируемые рыдания. Канато судорожно вдыхает, встряхивает головой и… наконец-то просыпается.       В его комнате темно, подушки скинуты на пол, сам запутался в одеяле — вот они, прелести и ужасти кошмаров. Канато садиться и лохматит себе волосы. Смотрит в окно, где сквозь неплотно прикрытую штору просачивается свет красной луны. Тяжело вздыхает и идёт к своему личному маленькому холодильнику в углу комнаты, чтобы достать невероятно сладкий, сплошь покрытый сливками торт. В этой приторной сладости он топит горечь собственной жизни.       В дни годовщины смерти (убийства, — поправляет он себя) матери он всегда плохо спит. А если они выпадают на полнолуние, когда луна окрашивается в насыщенно красный цвет, то неминуемы кошмары. Вот такие: глупые, непонятные, нелепые, но не менее от этого страшные.       Канато садится в кресло и начинает снимать цветочки из безе с торта. Мыслей нет. Лишь когда торт съеден, руки вымыты, а кровать приведена в порядок, он ложиться, заворачивается в одеяло и думает, проваливаясь в сон.       И кого же я выбрал бы?