В круге света

Он забыл, каково это - беспричинно бояться нематериальных вещей. Тех, которых нельзя пощупать, нельзя почувствовать. И когда вдруг осознал, что вновь вернулся страх темноты, волна паники захлестнула его с головой. И отлива этой волны не дождался до сих пор. Не только полнейшая темнота, но даже уютный полумрак, заполняющий по вечерам углы комнаты, вызывал сильнейшую паническую атаку, как в детстве, когда он заходил в свою спальню, словно на поле боя. - Хаус, ты в порядке? - вопрос, который, как и страх, преследовал его уже несколько дней. А он даже не отвечал. Не видел смысла в словах. Вопрос задавали те, кто остался по ту сторону темноты. Те, кто не видел никакой угрозы за тонкой границей дрожащего солнечного луча или света обычной лампы. Им не казалось, что тени шевелятся и готовятся к нападению. Что бы он ни ответил, они бы все равно не поняли. **** Хаус отлично помнил тот год из своего детства, полный ночных кошмаров, настолько ярких, что они могли соперничать с галлюцинациями взрослого человека. Настолько странных, что он никому о них не рассказывал. После одного из таких кошмаров он несколько месяцев не мог смотреть на красный цвет, сразу же начинал плакать от безысходной тоски, которая постоянно караулила его в то время. В том сне не было ничего красного, но там был палач, который пришел на обед и начал беседовать с родителями о том, когда будет лучше всего отрубить им головы. Он говорил совершенно спокойно, серьезным тоном, не давая повода усомниться в своих намерениях. И родители таким же тоном ответили, что лучше всего это сделать вечером. - Да, но кто будет вас водить на работу? - вдруг спросил палач. - Вы же не сможете видеть дорогу. Все трое посмотрели на сжавшегося в комок Грега. - Думаете, он справится? - уточнил деловито палач. Подавив вопль, Грег резко сел на кровати и потом полгода не мог носить красную курточку, подаренную мамой на День рождения. Что было страшного в этом сне, он не мог понять. Но стоило ему вспомнить холодный голос того палача, как он поспешно прятался куда-нибудь и не появлялся, пока не высыхали слезы. Слезы высыхали, но тоска, серой стеной окружившая его душу, никуда не девалась. Она лишь усугублялась с каждой последующей ночью, с очередным кошмаром. Чаще всего ему снились странно спокойные люди, приходившие к ним в дом и превращавшиеся в оборотней. От летящих в лицо горячих брызг крови и ошметков мяса Грег просыпался с судорожными всхлипами, весь мокрый, часто с прикушенной до крови губой. Он не помнил, как вели себя тогда родители, пытались ли они выяснить, что с ним происходит. Гораздо ярче в память впечатались кошмары и моменты пробуждения. А также долгие ночные часы, до краев наполненные паническим страхом, загадочными ночными скрипами, движущимися тенями на стенах. Даже когда он включал ночник, страх не проходил, а наоборот усиливался. Неяркий свет давал зыбкое чувство защищенности только в пределах кровати. Но Грега по-прежнему трясло от мысли, сколько темноты находится у него прямо под кроватью. Он воспринимал темноту, как нечто одушевленное и неминуемое, которое в любой момент могло превратиться в человека с отрешенным спокойствием на лице. И тогда раздастся безжалостный хруст деформирующихся костей, превращая равнодушное, но все же человеческое лицо в морду оборотня. Засыпал Грег лишь с первыми лучами солнца, когда очертания предметов наливались образами и воспаленные глаза закрывались сами собой. А следующей ночью все повторялось снова. Но когда вместе со страхом темноты пришел страх сойти с ума, Грег понял, что надо спасаться. Когда он стал взрослым и вспоминал тот способ, с помощью которого вытянул себя практически из психушки, то поражался, насколько этот способ напоминал ему медитацию, о которой конечно же семилетний мальчишка не мог знать. Он вкрутил в ночник самую яркую лампочку и придвинул его к краю тумбочки так, чтобы круг света падал только на подушку. Потом взял свою любимую книгу сказок с толстыми, белыми листами, на полях которых вился причудливый узор. Раскрыл ее и положил на подушке. А потом долго-долго смотрел только в круг света, опоясавший книгу, и представлял себя там, на развороте страниц, совсем крохотным, как Мальчик-с-пальчик. Он ровно дышал через нос, стараясь впитать запах листов, и как ни странно с каждым вдохом ощущая себя все спокойнее. А когда наконец поверил в то, что стал крохотным и стоит сейчас на листах книги, словно ожившая иллюстрация к сказке, то лег щекой на половину книги и поднял один лист, которым загородился от комнаты, от темноты как надежной белой стеной. "Я такой маленький, но лист такой прочный", - шептал неустанно Грег, чувствуя, что глаза слипаются, а страх не появляется. С этим шепотом и книгой под щекой он в первый раз за несколько месяцев заснул спокойно и проспал беспробудно всю ночь. Утром ему попало за то, что он заснул, не погасив свет - от лампочки немного оплавился абажур. Но это было ничто по сравнению с ощущением свободы. Каждый вечер он продолжал медитировать, и спустя пару недель заснул, не включая ночник. **** Осознание того, что страх темноты вернулся, материализовалось холодным лезвием, которое вонзилось в мозг и мешало думать. Он вообще предпочел бы не думать. Потому что любые размышления теперь сводились к воспоминаниям о иррациональном страхе, безликих тенях, возникающих в дверном проеме и подобной чепухе, достойной малобюджетного триллера. Но как же эти дешевые трюки пугали его. Что такое наркотический делирий*, Хаус тоже хорошо помнил и попытался ограничить себя в викодине. Но лежа без сна в кровати несколько часов подряд, он понимал, что вздрагивает от любого шороха, даже едва слышного. И это при том, что свет на ночь он не выключал даже в ванной. Рука сама тянулась к викодину до тех пор, пока он наконец не забывался тяжелым сном, который больше напоминал бред, настолько рваными и несвязными были картинки, мелькавшие в мозгу. Утром он не просто уходил, он сбегал из квартиры - подальше от пропитанных холодным потом простыни и подушки, от постоянного чувства опасности, от невиданных пока чудовищ, которые (и это он знал точно) подстерегали его в любом темном пространстве. А на работе его встречали неизменным вопросом: - Хаус, ты в порядке? И он чувствовал себя зверем в зоопарке, который сидит за толстыми прутьями в клетке, и никто не может до него добраться (кроме темноты, разумеется). И он ни до кого не может. Безысходность положения заставляла его думать именно так. Он перестал размышлять при включенной настольной лампе, теперь в кабинете всегда горел верхний свет. Как только наступал вечер, он отправлялся на поиски спокойного, а самое главное - светлого места. Зачастую ноги приводили его в кабинет Уилсона, который уже не задавал вопросов. Хаус метался по его кабинету, словно зверь, почуявший смертельную опасность, и нигде не находил достаточно безопасного с его точки зрения угла. В конце концов, бросал на ошеломленного Уилсона взгляд, в котором неприкрыто пламенел страх, граничащий с паникой, и исчезал. Зрачки его были расширены до предела, казалось, они полностью «съели» радужку. Подобные визиты нагоняли на Уилсона такой ужас, что он физически чувствовал, как этот ужас выступает на коже мелкими каплями пота. Изменение сознания, характерное для человека, долгое время принимающего наркотики, кажется, приняло глобальные масштабы, если Хаус перестал надевать маску привычного спокойствия. Не только от Уилсона, но даже от команды не укрылось то, что у диагноста в глазах застыл явный испуг. А еще эта новоприобретенная привычка при входе в помещение сразу же включать дополнительный свет, или озираться по сторонам с таким видом, будто он зашел в клетку с тиграми. И вместе с тем говорить о том, что с ним происходит, Хаус не хотел напрочь. Уилсон сначала понадеялся, что дело можно решить простым «все в порядке?», но поперхнулся, едва только увидел выражение лица Хауса, с которым тот уставился в темный угол своего кабинета. Это было лицо смертника, ожидающего в камере расстрела. В зрачках даже виднелись тюремные решетки. «Нужен подкоп. Самый натуральный подкоп. Только не в тюрьму, а в душу самого упрямого в мире взрослого ребенка», - вздохнул Уилсон. Он подбирался к Хаусу то с одного, то с другого бока, осторожно внушал прописные истины о том, что он нуждается в помощи, и что он, Уилсон, всегда готов эту помощь оказать, какой бы она ни была – от вечерних посиделок с пивом до медикаментозного вмешательства. Но Хаус молчал, смотрел на друга теми же зарешеченными окнами вместо глаз, и бессловесно о чем-то умолял. И однажды Уилсон не выдержал. Заорал так, что сбежалась и команда, и Кадди. А ему было плевать на всех, кто находился в клинике, на собственных, вечно умирающих пациентов. Ему было не плевать только на того, кто сидел в кресле, вцепившись в трость обеими руками, словно это был чертов спасательный круг, и в чьем кармане глухо перекатывались таблетки в полупустом рыжем пузырьке. И поэтому Уилсон орал какой-то душеспасительный бред, стараясь уже с помощью децибелов донести до Хауса мысль о том, что пора завязывать с чертовым викодином, пока он не угробил себя окончательно. Посреди его монолога Хаус вдруг встал и, глядя прямо перед собой, вышел из кабинета. Все расступились перед ним и никто не пошел следом. Ошеломленные врачи долго молчали, сбившись в кучу, как потерянные в лесу дети. Тишину нарушил Форман, который кивнул на окно и сообщил: - На улице темно. Эти слова вывели Уилсона из ступора. Он ужаснулся тому, что наговорил, тому, что Хаус ушел в неизвестном направлении и таком же состоянии, и больше всего его испугал тот факт, что по оконному стеклу уже растеклась липкими чернилами осенняя ночь. **** Даже закрывать глаза было страшно. Не только из-за возникающего чувства абсолютной беззащитности, а из-за картины, которую словно закольцевали у него в мозгу. Он в огромной-огромной комнате, с высоким потолком, и стены этой комнаты вдруг начинают тошнотворно и равномерно пульсировать. От этой жуткой пульсации вдобавок к страху приходила тоска, да такая безнадежная, что Хаус незаметно для себя начинал хныкать. Все, что он выпил, принесло дивиденды только в виде аритмии и головной боли. Никакого намека на забытье. И его решимость не прибегать сегодня к викодину сошла на нет, едва он открыл дверь квартиры и промахнулся мимо выключателя. В ту долю секунды, пока его рука судорожно шарила по стене, он с трудом сдержался, чтобы не заорать, так как ему показалось… Что именно выдало его воспаленное воображение, он так и не понял, но посчитал себя чертовым везунчиком, раз не успел трансформировать свой приступ паники в какую-нибудь галлюцинацию пострашнее. К тому моменту, как Хаус добрался до спальни, он уже пожалел, что не остался в баре. Да, свет он включил везде, где только можно было, но так и не нащупал выключателя, который бы смог разогнать всепоглощающую тьму у него в голове. В баре хотя бы царил шум, заглушающий всяческие скрипы и шорохи, возвещающие о приближении чего-то поистине страшного. Хаус упал на кровать, не сняв куртки и кроссовок, и широко раскрыл глаза, впитывая в себя яркий свет лампы на потолке. Интересно, сколько можно смотреть на искусственный свет без вреда для сетчатки глаз? Ну, до утра точно можно. Оставив всякие попытки перенестись в пульсирующую комнату, Хаус проглотил еще пару таблеток викодина и вперился взглядом в лампу, стараясь не придавать значения крадущимся звукам. **** Свет в окнах заставил Уилсона на несколько минут замереть в безуспешной попытке унять колотящееся сердце. Некстати вспомнилось Рождество в компании миляги Триттера, и в следующую секунду Уилсон уже остервенело рвал заклинивший ремень безопасности и вываливался из машины. Дверь была не заперта, но даже если бы Хаус обнес ее кирпичной стеной, вряд ли бы это остановило Уилсона, стрелой влетевшего в квартиру. Он бегло осмотрел гостиную, заглянул на кухню, в ванную. Везде горел свет, и стояла такая жуткая тишина, что Уилсон не осмелился даже вполголоса позвать Хауса. Наконец вошел в спальню и поразился увиденному. Хаус лежал навзничь на кровати, полностью одетый, в расстегнутой наполовину куртке, грязных кроссовках, к подошвам которых налипли грязные, истертые листья. К тумбочке была прислонена трость, но так, словно ее хозяин мог в любой момент вскочить и поспешно выйти из этой комнаты. Глаза Хауса были открыты и невидяще смотрели в потолок. - Твою мать, - кинулся к нему Уилсон. Он склонился над другом, автоматически прикладывая пальцы к шее в поисках пульса и страшась не нащупать его. Но пульс был, частый и сильный. - Хаус, - громко позвал Уилсон, глядя в темные провалы его зрачков. Реакции не последовало. Уилсон взял Хауса за отвороты куртки и резко дернул вверх, в попытке усадить, в кармане сухо громыхнули таблетки в почти пустом оранжевом пузырьке. Уилсон вдруг разозлился, наверное, поэтому вместо одной пощечины он влепил две и мысленно поздравил себя, когда расфокусированный, пустой взгляд приобрел некое подобие осмысленности. Яркий свет лампы безжалостно просветил глаза Хауса до самого дна. И заглянув в них, Уилсон вздрогнул. Столько боли, столько страха и тоски было там, что инстинкт самосохранения едва не заставил Уилсона отпрянуть. Вспомнил, как Хаус лежал, широко раскрыв глаза и глядя на лампу, словно надеясь выжечь все эти эмоции из себя. - Хаус, - внимательно вглядываясь в лицо друга, позвал Уилсон. Все, чего он хотел сейчас, так это взять упрямца за шиворот, доволочь до машины и поехать туда, где ему помогут. Неважно, как долго придется ехать, уже даже неважно, будет ли Хаус сопротивляться. - Давай завтра, - произнес скрипучим голосом Хаус. Так мог бы говорить робот старой модели из рассказов **Айзека Азимова. - Что завтра? – не понял Уилсон. - То, о чем ты думаешь сейчас, лучше сделать завтра. Сегодня я еще продержусь. И это говорит человек, которого минуту назад Уилсон едва не принял за труп. - А завтра ты скажешь, что в полном порядке и никуда не поедешь, - хмуро кивнул Уилсон. Хаус едва поднял уголки рта, обозначая слабую улыбку. - Если ты останешься со мной, я продержусь, - заверил он скорее себя, чем Уилсона, который с возрастающей тревогой смотрел, как Хаус слабыми пальцами полез в карман и вытянул пузырек викодина. «Если он попытается принять хотя бы еще одну таблетку, я просто уйду», - решил Уилсон и вперился взглядом в руки Хауса. - Не в этот раз, - протянул пузырек Хаус. Уилсон, забрав викодин, смягчился. - Тебе надо поспать. На мгновение в глазах Хауса вновь мелькнуло загнанное выражение, но он все же кивнул и сказал: - Выключи свет. - Уверен? – встал Уилсон. - Слушай, я собрался спать, а не разглядывать потолок. Уилсон выключил свет в других комнатах, запер входную дверь и вернулся в спальню с кухонным табуретом. - Это новый вариант колыбельной? – недоуменно поднял брови Хаус, разглядывая стоящего в дверном проеме друга с табуретом в опущенной руке. - Я-то спать не хочу, - пожал плечами Уилсон, щелкая выключателем. Он деликатно не заметил, что Хаус вздрогнул, когда единственным источником света остался только ночник на прикроватной тумбочке. - И ты собираешься бдеть у моей постели всю ночь? – уточнил Хаус. Уилсон не ответил, разглядывая корешки книг на полках с видом завсегдатая публичных библиотек. Наконец он стащил с полки непонятно как затесавшийся потрепанный том ***Джеймса Кейна «Почтальон всегда звонит дважды», удовлетворенно хмыкнул и ответил недоумевающему взгляду Хауса: - Мое любимое произведение, давно не перечитывал. Потом Уилсон стащил с Хауса кроссовки и помог снять куртку, с привычной заботой укрыл пледом и уселся на жесткий табурет, положив книгу на тумбочку так, что свет ночника опоясал ее. Хаус лег на бок, чтобы, засыпая, видеть только свет, резкую белизну страниц и Уилсона с упавшей на лоб челкой. И наконец отступили паника и страх, оставив после себя только безграничную усталость, которой Хаус не стал противиться, потому что знал - теперь между ним и темнотой, в круге света стоит тот, кто способен противостоять всем его страхам. *Делирий — острый психоз, сопровождающийся галлюцинаторным помрачнением сознания с преобладаний истинных зрительных галлюцинаций, иллюзий, страхом и двигательным возбуждением. Делирий чаще всего развивается в результате длительной алкогольной или наркотической интоксикации организма (белая горячка). **Айзек Азимов— американский писатель-фантаст, популяризатор науки, по профессии биохимик. Азимов придумал слово «robotics» (робототехника, наука о роботах), вошедшее в английский язык. ***Джеймс Кейн - американский писатель и журналист, автор детективных романов, повестей и рассказов. Кейн, наряду с Д. Хэмметом и Р. Чандлером, считается основоположником американского крутого детектива. Лучшие произведения Кейна в этом жанре — роман «Почтальон всегда звонит дважды». Произведение изучают в колледжах Америки.