Autres temps, Autres moeurs

Est-ce que tu mʼaimeras un jour Jusqu'à la fin du dernier jour*

«С этим нужно просто жить, Калум». Слова матери всё ещё мелькают в моей голове. Никак не давая даже малой слабины, чтобы я смог наконец-то забыть. В детстве мне не запрещали придумывать небылицы о том, что впереди нас ждёт что-то очень доброе и светлое. А ещё — о той чёртовой ни разу неправдивой чепухе, мол, каждый получает по заслугам. Каждый, наверно, и получает, кроме нашего знаменитого Ричардсона из старшей школы, который носит с собой нож, угрожая маленьким, отбирая у них завтраки, зная, что богатенький отчим — пусть и ненавидящий отпрыска — обязательно отмажет во имя своей репутации. Кажется, что он бы и убийство отмазал, будь Ричардсон на всю голову дураком. Мне не запрещали петь песни, когда очень хотелось, хотя родители моих друзей обычно просили их заткнуться уже строчке, эдак, на второй, а то и сразу на первой. Мама же, наоборот, всегда поддерживала нас с сестрой в моменты наших «концертов» за завтраком. Помню, воображали, что мы какие-то супер-звезды, а иногда и вообще думали, что будем выступать дуэтом под названием «Смерть капюшона»; это сейчас звучит так, что живот болит от хохота и стены дрожат, а тогда мы были очень серьёзно настроены. Обычно мы пели что-то из ранних The Rolling Stones. Но всегда спорили, с какой именно композиции стоит начать: моей любимой была «I Wanna Be Your Man», а Мали предпочитала «Time Is On My Side». Обычно побеждала сестра (за исключением, разве что, моего дня рождения), но это никогда меня особенно не расстраивало. Мы ведь всё равно успевали спеть песни, может, три, а то и четыре, в моменты, когда мама вдруг начинала готовить завтрак сразу на всю нашу школу (она почти всегда готовила слишком много). Отец постоянно пропадал на работе: приходил, когда я уже видел десятый сон или же шатался по улице с Майклом, одним из моих друзей, а уходил ещё до того, как я приходил или просыпался. Удивляюсь, как они с мамой смогли выкроить время, чтобы заделать меня с Мали, с такой-то его занятостью. Не помню и день, когда мы разговаривали с ним, как должны были поговорить отец с сыном. Ну, знаете, разговоры, вроде наставляющие парня на путь истинный. Получается, я либо уже был на этом пути, либо ещё не успел свернуть на «неправильный». «С этим нужно просто жить, Калум». Да и, с другой стороны, о чём бы мы говорили, когда столько времени было упущено? Был ли у меня уже первый поцелуй? Был, в тринадцать, кажется, лет. С Лиззи Томпсон, не знаю даже, где она сейчас и что изучает. Да и изучает ли вообще, может, уже давно выскочила замуж или свернула на тёмную дорогу порноиндустрии, как делают это почти все красивые, но до боли глупые девушки. Успел ли я познать все радости секса в свои девятнадцать? Да. Поставил галочку в этом пункте ещё в шестнадцать лет. С сестрой Ричардсона — Эшли. Думаю, он до сих пор не в курсе, раз я всё ещё не получил удар ножом меж рёбер. Пробовал ли наркотики? Пару раз мы курили с Майклом какую-то траву, которую нам подгонял парень по имени Зак, но это было всего пару раз, да и нам не особо понравилось. Поэтому, наверное, да, пробовал. Не думаю, что отец был бы мной доволен после нашего разговора. Наоборот, винил бы себя, что не уделял мне должного внимания, проклинал бы работу, а потом ещё бы винил и мать за то, что она не смогла за мной усмотреть. Ни к чему бы, в общем, наши разговоры не привели. Говорим пятнадцать минут в день — и достаточно. Мать не запрещала мне и мечтать. Ну, точнее нам с сестрой. Постоянно говорила, что все наши мечты — даже самые глупые — обязательно сбудутся. Наверно, только благодаря её поддержке я и могу делать то, что делаю сейчас. Быть полностью независимым, помогать семье, тратить деньги поочерёдно: не думая о завтрашнем дне или же беречь каждый пенс как зеницу ока. «Эй, чувак, ты там, о чём задумался?» — до меня доносится голос Дерека, кажется, он теперь прошёл вверх по карьерной лестнице и подгоняет нас, когда мы застреваем в номере отеля перед самим выступлением. Сегодня я проспал саундчек — парни сказали, что я чувствую себя дерьмово. Жаль, что выступать всё равно придётся. Улыбаться и кричать девчонкам, что именно они были самыми громкими. А потом ещё и Эштон приведёт какую-то одну из девиц к нам в номер, как бы даже не спрашивая, против я или нет. Чтоб вы знали: я всегда против. Не потому, что храню верность одной единственной, даже не потому, что считаю себя тем, кто вправе решать за девушек, хотят ли они пасть низко и превратиться в девушку «на ночь». Просто я знаю, что уже завтра все социальные сети, блоги, а, может, если нам «особенно» повезёт, то и газеты будут знать о том, что мистер Ирвин позабавился с девушками в своём шикарно обставленном номере в Hotel Prada в Мадриде. А потом Бен мучается и пытается хоть как-то собрать обратно наш образ мальчиков-одуванчиков, которые готовы встречаться с фанатками. Чушь это всё. Кто будет встречаться с девушкой, которая и так от тебя без ума? Да ещё и напевает песни, твои собственные, от которых тебя тошнит. Ну, знаете, есть разница между тем, чтобы играть «She looks so perfect» и между тем, чтобы слышать её по кабельному ТВ. В такие моменты мне хочется разбить телевизор, но я делаю проще — меняю канал. — Калум, мне придётся вызволить тебя оттуда, даже если ты захлёбываешься в собственной рвоте. Выступление уже почти началось. Ты должен уже быть на арене, — кажется, Дерек выходит из себя. Наверное, парень думал, что я самый «лёгкий» из всех нас четверых, а вышло вот так, как вышло. — Иду, — кричу, так, чтобы он услышал меня даже за запертой дверью, а сам переворачиваюсь в кровати и пытаюсь подавить стон, который застрял где-то в груди. Я не могу пойти на выступление. Не сейчас, когда на лице красуется синяк. Не сейчас, когда руки сбиты, а костяшки пальцев похожи на какое-то кошмарное месиво. Парни думали, что я вызову врачей или как-то иначе решу проблему, в которую ввязался, а в итоге — провалялся в кровати, посмотрел сна два-три, и сейчас у меня ватная голова, словно я пил неделю, не просыхая. Я не могу пойти на выступление и показаться слушателям с видом побитой собаки, потому что у них возникнут вопросы. Много вопросов. — Давай, Худ. Три часа, а потом ты снова сможешь поспать под звуки того, как твой лучший друг трахает какую-то очередную блондинку, — заставляю себя встать, зайти в ванную (по пути сорвав с вешалки футболку с логотипом The Rolling Stones), затем быстро умываюсь и снова проклинаю вчерашний день. От футболки пахнет свежестью, которая почему-то смешивается с запахом персика. Последний раз окидываю взглядом номер и понимаю, что уже пора выходить, когда в дверь раздаётся стук, а сразу за ним следует раздражённый крик: — Худ, твою мать, где тебя носит?! — Доброе утро, Дерек, — пытаюсь улыбнуться парню в момент, когда блокирую дверь пластиковой картой, — прости, что заставил тебя ждать. Нужно было выбрать рубашку, припудрить носик. Ну, ты знаешь, сложно быть звездой. Парень хмыкает и что-то бормочет себе под нос. Кажется, чтобы я шёл в задницу. Но мне даже не хочется язвить ему в ответ, потому что знаю, что сам напросился. — Что у тебя с лицом? — в голосе Дерека нет родительской заботы, скорее, простое любопытство, с каким бы о моих побоях спросил меня журналист, пытающийся найти едкий материал для статьи. — Перебрал и втемяшился в угол. Знаешь же, как оно бывает, — на удивление Дерек верит, ну или делает вид, что верит мне. — На прошлой неделе Зак (кажется, так зовут парня из отдела нашей безопасности) перебрал и пытался подкатывать к матери одной из фанаток. Было бы забавно, если бы она повелась, да? — Конечно, а самым забавным моментом истории была бы девчонка, которая сама написала бы твит, говорящий, что теперь она имеет доступ ко всему, что делает одна австралийская группа. Вам повезло, что та мамаша была адекватная. На самом-то деле, я не очень любил Австралию (страну, откуда был родом), потому что именно с ней были связаны времена, которые я бы очень хотел забыть. Да, я вырос здесь и многим обязан земле, которая, можно сказать, дала мне старт. Но я не считаю это достижением. Такой старт был бы у меня в любом другом месте. С другой стороны, возможно, в любой другой стране я бы не встретил парней, которых сейчас называю лучшими друзьями. Парней, с которыми нам удалось сколотить настоящую банду, а не просто какую-то группу. Да и сложно любить страну, где каждый считает своим долгом спросить, не приехал ли ты из Китая или Кореи. Нет, не приехал. Родился и вырос тут, как и вы все, только почему-то я не подхожу к девушкам с огромным задом и не спрашиваю об их происхождении. Наверно, мне хватает на это и воспитания, и уважения. — Это же Калум! Смотрите! — мысли отвлекают меня настолько, что я и сам не замечаю того, как мы выходим из отеля. Несмотря на то, что сотрудники любезно предоставляют нам служебный выход, мы налетаем на поклонников сразу же, как только выходим. Дерек в панике: он и не думал, что ему придётся меня прикрывать. У него даже нет таких сил, как у наших вышибал, которые одним только видом внушают девушкам: «Стой, они под запретом». — Привет. Готовы к концерту? — из толпы доносятся и печальные выкрики, и радостные. Наверное, некоторые сумели-таки вырвать последние билеты, другие, понятное дело, нет. — Поторопитесь, скоро уже начнётся, — делаю паузу, пытаясь сказать что-то не слишком сладкое, но то, что им бы запомнилось, — без вас шоу не получится таким, каким мы его планируем, — получается всё равно сладко. По привычке, наверное. Улыбаюсь, позирую для девчонки, что стоит дальше всех, а поэтому не может сделать со мной селфи. Паре человек везёт — с ними я успеваю-таки сделать фото. Другим просто жму руку и глупо улыбаюсь, отвечая, что Испания и Мадрид — лучшее, что приключилось со мной за весь гастрольный график, хотя ещё вчера я говорил, что не видел мест лучше, чем Дюссельдорф и Германия. Могу я разве сказать что-то ещё поклонникам, что так любят нашу музыку? Сказать, что я терпеть не могу находиться здесь, под палящим солнцем, вдалеке от близких, которых не видел нормально уже год, может, и больше — значит разбить вдребезги их хрупкие сердечки. А это не нужно ни мне, ни им, ни кому бы то ни было другому. — Эй, Дерек, — кидаю парню, который, кажется, может прямо сейчас напрудить в штаны от кучки девочек, — концерт, помнишь? Думаю, нам пора. Девушки без проблем образуют живой коридор и кидают друг другу что-то вроде, мол, я же говорила, что стоять возле запасного выхода всегда правильное решение, вот осталась бы ты, Стэлла, сейчас возле главных ворот и пропустила бы всё веселье. Для них всё веселье — встреча со мной. Для меня веселье — провести сутки в полной тишине, которая нарушалась бы моим дыханием, сердцебиением и изредка постукиванием пальцев о подлокотник кресла. Я очень давно не слушал тишину (сегодняшний день не считается). Дерек предлагает взять такси, и я понимаю, что, наверное, он прав и мне не стоит красоваться перед фотографами и фанатками с таким замечательным лицом, но сразу же отказываюсь. Арена настолько близко, что машина привлечёт только не нужное никому из нас внимание. — Ты, наверное, хочешь моей смерти. Или моего увольнения. Что, конечно, равноценные вещи, мой милый друг, — кажется, у него начинается паника, а это как раз то, чего я и добивался. Скорее всего, теперь он сто раз подумает, прежде чем будет лезть на место парня, у которого получалось ставить нас на место в два счёта. По коже всё ещё проходит дрожь, когда я вспоминаю, как Брэдли кричал на нас, а мы моментально становились как шёлковые. Джон даже, бывало, делал снимок того, какие испуганные у нас были лица. Только эти кадры навсегда останутся на карте памяти его фотоаппарата. Я слышу арену ещё до того, как вижу её. Девушки кричат, некоторые, наверное, уже бьются в истерике, потому что я задерживаю наш выход уже минут этак на двадцать. Парни убьют меня, если, конечно, у них уже не осталось сострадания к их ужасно вредному и побитому другу. — Никки будет недовольна, — кидает мне Люк, когда я захожу в нашу гримёрную. На столе красуются гроздья винограда в тарелке — часть райдера Майкла, который и секунды прожить без этого лакомства не может. — Моим опозданием? — кидаю одну виноградинку в рот и запиваю стаканом, кажется, колы. — Тем, что тебе надо быть на сцене, а ей придётся не только заканчивать мою причёску, подбирать наряд для Майкла и делать грим Эшу, но и довольствоваться твоей добавкой в виде красивого сливового оттенка твоей кожи, киви. «Киви» из уст Люка звучит совсем не обидно. Я даже не обижаюсь в моменты, когда он зовёт меня «китаец» или «чувак из Азии». — Куплю ей букет после выступления, — мне ведь и правда должно хорошо достаться от Николь за то, что я так усложнил её жизнь. Хватаю тональный крем и пытаюсь вымазать им лицо. Если честно, то получается ещё хуже, чем было до этого. Люк начинает хихикать, словно девчонка, а Эштон закатывает глаза, однозначно думая, что мы все огромные придурки. Николь хватается за голову, но всё равно не может сдержать улыбки. Скорее, она думает, что ей безумно повезло наблюдать за тем, как четыре парня ищут себя. Ошибаются, каждый раз смеются после своих самых больших падений и никогда не показывают боль от того, что где-то всё же не получилось. Всяко лучше, чем каждый день раскрашивать милашку Ариану Гранде. — Говорит, что неудачно вошёл в косяк, — слышу голос Дерека и чувствую, как кровь закипает в жилах. — Калум? — это Том. Сейчас он напоминает мне маму, если бы та узнала о том, что мы с Майклом успели после школы побаловаться травкой. — Всё в порядке, парень. Я действительно вчера был не в себе, — глаза щиплет, но, я понятия не имею от воспоминаний ли это или от того, что я заехал себе тональным кремом прямо в глаз. — Не знаю, во что ты вляпался, Худ, но об этом никто не должен узнать. Понял? Я не хочу однажды проснуться от звонка и понять, что что-то вылезло наружу. А потом ещё и разгребать за вами дерьмо. Ваше дерьмо. — Том, мне больше не семнадцать лет. Я способен контролировать свои действия, — руки сжимаются в кулаки, давая мне понять, что дело было в воспоминаниях, — у тебя нет причин волноваться. «С этим нужно просто жить, Калум». Мне не запрещали говорить вслух глупости. Даже на уроках в школе. Наверное, потому что всем нравилось то, как забавно я говорю. Что-то вроде картавости или шепелявости, вот только я не страдал ни тем, ни другим. Просто жевал окончания, и это выходило милой фишкой. Моей фишкой. Всегда думал, что именно это и помогло мне получить Эшли в ту ночь. Ей хотелось, чтобы в её личной коллекции был парень с такой вот милой фишкой. В конце концов, и об этом думать мне никто не запрещал. Мать однажды сказала, что проще, когда у тебя есть мечта. Тогда ты понимаешь, что жизнь твоя ещё не совсем потеряна. Есть повод, чтобы её продолжать. Намечать путь, чтобы точно и ровно попасть прямо в цель. Именно поэтому Мали пошла в одно из шоу, где показала свой талант. Жаль, конечно, что это не был наш искромётный дуэт «Смерть капюшона», но тогда мы решили, что Мали должна пойти одна. Если бы я только тогда знал, что сам буду играть в группе и собирать огромные стадионы. Мне всегда было интересно: о чём мечтают другие? Ведь у каждого есть что-то, чего ты очень сильно хочешь? Однажды Эллисон — моя одноклассница в средней школе — сказала, что отдала бы всё за клубничный коктейль (температура на улице была под 40 градусов Цельсия, так что никто её не осудил за такую мелкую мечту). Майкл мечтал о том, чтобы Элисон обратила на него внимание, а я мечтал, чтобы каждый смог осуществить свою мечту. Только мать не объяснила мне, что будет, когда мечты станут реальностью. Да и не могла она знать, что у славы, которой так сильно грезят все подростки, есть обратная сторона. Сторона, которая как бы намекает тебе, что платить действительно приходится за всё. «С этим нужно просто жить, Калум». Мне не запрещали играть в видеоигры — мы зависали у Майкла до тех пор, пока это не мешало мне прилежно учиться. Какая разница, где и за каким занятием ты проводишь свободное время, если это никак не влияет на твою социальную жизнь и общение в целом? Ричардсон вон творил вещи и похуже, а всё равно получал отличные оценки, да ещё и окончил школу, как я слышал, с каким-то почётным значком. Я бы на месте приёмной комиссии написал на этом значке, что он паршивый поганец. Отец же, напротив, даже и не знал, что я ночевал вне дома. А если и знал, то просто не подавал виду: какая ему собственно разница, если бизнес процветал и дарил ему такие потрясающие возможности, вроде путешествий и посещений разных достопримечательностей? Тут уж не до сына и не до дочери, тем более, какая уж там жена. Не стоит даже и пытаться сражаться за внимание отца или мужа. «С этим нужно просто жить, Калум». — Когда в следующий раз полезешь в драку, Ромео, позвони мне заранее, возьму с собой свою косметичку, — Николь делает вид, что она очень рассержена, но я-то знаю, что ещё секунда и она улыбнётся тому, какой я всё-таки придурок. — Ты такой идиот, Калум, самый настоящий, — закусывает губу, продолжая замазывать мои героические побои. — Оно хоть того стоило? Челюсть напряжена до предела, кажется, словно зубы начнут скрипеть, как после кока-колы. Это не то, о чём я бы хотел говорить. Хотя бы потому, что сам не представлял, стоило ли оно того. Наверное, раз я так быстро потерял рассудок. — Руку? — Николь недовольно качает головой, и я понимаю, что, наверно, задержал все возможные рамки нашего выхода. Бедные парни на разогреве, у них, должно быть, уже закончились песни, и приходится выходить на бис. — Я справлюсь, — в подтверждение своих слов бью кулаком о маленький журнальный столик, надеясь, что никто не заметил того, как моё лицо перекосилось от боли, — лучше после выступления выльешь мне туда перекиси или чего-нибудь ещё, что сможешь найти в аптечке. Девушка смотрит в сторону Тома, ожидая окончательного ответа, и недовольно поджимает губы, когда он, очевидно, говорит, что я сам могу решать, что делать с моими руками. Мне настолько плохо, что я даже не понимаю, когда мы начинаем двигаться в сторону сцены. За кулисами полный бардак. Такое ощущение, что в свободное от концертов время здесь тусуются торговцы с рынка, пихая всем и каждому дешёвые овощи и фрукты. А ещё здесь воняет сыростью: так сильно, что мне приходится натянуть футболку себе на нос. — Ты пропустил даже наши фото с фанатами, — недовольно бросает Майкл, а затем впивается в грушу (наверное, стащил из гримёрки). Пытаюсь придумать достойный ответ, но, в конце концов, сдаюсь. В голове и так слишком много всего. Тут нет места для саркастических замечаний своему лучшему другу. Пол под ногами вибрирует. — Там, наверное, тысячи человек, — взволнованно произносит Люк, а мы только улыбаемся. Парень всегда слишком волнуется на концертах: боится забыть слова, мало контактировать с фанатами, вступить не там, где нужно, а ещё — окончательно потеряться на сцене. — Я напугаю тебя окончательно, если скажу, что каждый из них будет светить на тебя своим телефоном? А уже — самое позднее — завтра утром все они выложат видео на все видео-хостинги мира. — Спасибо, Эштон. Надеюсь, что сегодня Дерек и команда положили тебе на сиденье кнопки или установили кол, — бубнит Люк, вызывая у всей команды смех. Но мы-то знаем, что его трясёт перед каждым нашим выступлением так сильно, словно это наше самое первое выступление или словно это наше последнее. Не знаю, когда бы он паниковал больше. Запинаюсь о какой-то шнур, и огромная лампа падает в дюйме от головы Майкла. Изо рта Тома вырывается тонна ругательств, а Майкл испуганно смотрит по сторонам, словно только что видел всю свою жизнь от «а» до «я». — Твой глаз заплыл настолько, что ты уже не можешь смотреть под ноги, Худ? — язвит Эштон, когда Том справляется с лампой, и мы двигаемся дальше. Зал кричит, свистит, и я уже чувствую, что там жарко. Невыносимо жарко. Они кричат что-то не членораздельное, но я думаю, что это, скорее, слова любви и преданности. Парень из группы разогрева бегает по сцене, пытаясь уделить внимание всем, но видно, что им он наскучил. На нём белая, свободная рубаха, кожаная куртка (бедняга, наверное, воняет будь здоров) и ярко-жёлтые джинсы. Николь бы сошла с ума, если бы увидела такой замечательный комплект на Люке. Да Люк бы и сам сошёл с ума. Зажимаю в руке каподастр и последний раз перевожу дыхание. Лукас не единственный из нас, кто волнуется перед выходом на сцену: меня тоже всё ещё бьёт дрожь. И, будем честными, у меня больше поводов волноваться. Я, наверное, единственный из нас, кто забывает слова. Самое смешное, что половину из них написал сам. — Встречайте, — солист этих ребят не только одевается, как полный профан, но и говорит так же. Растягивает слова, а его акцент режет мне уши. Кажется, словно он и вовсе не знает английского, поэтому и произносит каждую букву каждого слова, забывая о самых элементарных правилах. Будь я в зале, обязательно бы запульнул в него бутылкой или чем-нибудь ещё. — Те, кого вы так долго ждали, — гитарист подхватывает и, пожалуй, спасает своего товарища по команде, так как его голос звучит не так ужасно. Кроме того, я слышу этот британский акцент, от которого девушки сходят с ума. Акцент, о котором я иногда жалею, что у меня такого не будет, — это Five Seconds of Summer! Зал взрывается, и ровно в этот момент мы выходим на сцену. Свет прожекторов слепит меня, поэтому я чуть было не сбиваю с ног того паренька в жёлтых джинсах, но он даже рад, потому как обнимает меня, словно я его лучший друг, а затем ещё и шепчет, мол, удачного выступление и спасибо-спасибо-спасибо бесконечное количество раз. Первое время мы так благодарили Луи, Лиама, Гарри, Найла и Зейна. Подумать только — время бесконечно быстро летит. Эштон говорит толпе, что они выглядят горячо, и я вижу в этом намёк на то, что пора кинуть в них мою бутылку с водой. Бьюсь об заклад, что на некоторых девчонках можно уже жарить яичницу. — Не забывайте, что самый лучший и красивый участник группы спрятался тут, наверху, за барабанной установкой, чтобы вы не ослепли от его великолепной улыбки, да и вообще, чтобы другие ребята не чувствовали себя слишком уж ущербно, — радостно произносит Эштон, а затем садится на своё место. Швыряю бутылку в толпу и слышу крики благодарности от трёх девушек, которые, кажется, пришли вместе. Улыбаюсь, словно могу сказать своей улыбкой, что нет никаких проблем. А затем мы начинаем играть. «С этим нужно просто жить, Калум». В эти моменты я соглашался с матерью. Музыка забирала все мои страхи и опасения. А их в свои годы я успел поднакопить слишком уж много. Я честно пытаюсь смотреть прямо в объективы телефонов, чтобы они поймали мой взгляд, а не то, как я безуспешно шарю по толпе, становясь похожим на парня, у которого нет никакой концентрации. Музыка по-настоящему даёт мне возможность жить. Наверное, по той причине все мы и занимаемся этим. Мы чувствуем себя так, словно это единственный концерт, который нам позволено отыграть, поэтому эмоции настолько сильные. Хочется забыть, что существует что-то или кто-то ещё на планете, кроме, разве что, наших близких. Я бегаю по сцене и выгляжу, наверняка, также ужасно, как и мистер «жёлтое недоразумение», но всё равно продолжаю. Подбегаю к Люку, и мы вместе кричим в микрофон, попадая мимо нот. На сцене уже валяется всё, что можно: от мягких игрушек до нижнего белья, отчего мне становится жутко. Что потом эти девчонки говорят родителям? Или сейчас родители вообще не имеют в этом и слова? Один из лифчиков даже прилетает прямо Майклу в лицо, и он, сбиваясь с важного гитарного соло, матюгается прямиком в микрофон. Мы делаем перерыв, заполняя его разговорами. Майкл рассказывает, что сегодня застрял в пробке. Люк — о том, что я уронил лампу прямо перед выступлением, а Эштон жалуется, что его забыли, на что толпа дружно начинает скандировать «Ирвин», и мы с парнями смеёмся, когда нам удаётся заметить «знаменитые» ямочки. Мы спрашиваем толпу, нравится ли им тут, а потом пытаемся сказать что-то на испанском языке, вызывая у людей приступ неконтролируемого смеха. — Люк, кажется, дело в твоём ужасном произношении, — смеётся Майкл, и толпа, что странно, поддерживает. Том фланирует за кулисами тогда, когда мы проходим мимо. Надеюсь, что он доволен выступлением, потому что выслушивать новую порцию нотаций, что я мог быть более убедительным, мне не хочется. — Эй, Калум, я сегодня приведу кое-кого, ты не против? — чувствую, как тошнота подступает к горлу, но выдавливаю из себя улыбку. — Нет, Ирвин, конечно, нет, — киваю, понимая, что мне стоит свалить куда-то на всю долбанную ночь, чтобы не слушать стоны и крики, что будут обязательно раздаваться на весь номер, а то и сразу — на весь отель. — У неё есть подруга, — кидает Эштон, — на случай, если ты хочешь. Кровь подступает к лицу, а руки самостоятельно, против моей воли, сжимаются в кулаки. Я бы остался в стороне, если бы автором слов был кто-нибудь другой. Но это был Эштон. Парень знал всё. Не контролирую и совсем не помню момент, когда мой правый кулак встречается с его челюстью. Парень упирается в стену, не понимая, что же произошло. — Надеюсь…. ТЫ. ПОНЯЛ. ЧТО. Я. НЕ. ХОЧУ, — в гримёрке настолько душно, что я не могу говорить полными предложениями. Дерек стоит на входе и обеспокоенно высматривает, кажется, Тома. Хочет сказать ему, что один из нас стал окончательно неуправляемым. Люк и Майкл сочувственно пожимают плечами, словно это поможет мне успокоиться. Нет, парни. Мне только хочется, чтобы это было так просто. Эш не торопится извиняться, наверное, знает, что мне это не особо поможет. А, может, просто не чувствует вину. — Я бы на твоём месте подумал, — кидает Майкл. — Эй, Эш, я люблю горячих подруг. — Уверен, что ты любишь, приятель. Так даже лучше — теперь я смогу заночевать у Люка, пока два наших друга развлекаются с двумя девушками, чьи мечты станут реальностью. — А я на твоём месте был бы осторожен: ну, знаешь, завтра твоё достоинство может быть распространено по всему интернет пространству, — не знаю, сколько прошло времени, прежде чем я нашёл в себе силы для такого короткого ответа. — Тебе ли не знать, — кидает Дерек, и мне сразу хочется вырвать ему его поганый язык, но вместо этого я сохраняю титаническое спокойствие. — Действительно, Дерек, мне ли не знать, — у меня даже, получается, выдавить из себя улыбку. «С этим нужно просто жить, Калум». Картинки из прошлого преследуют меня слишком часто. И это становится проблемой, когда друзья думают, что ты смог двигаться дальше, но нет, ты не смог. Нужно выйти на воздух, чтобы окончательно не сойти с ума. Нужно добраться в отель, закрыть за собой дверь и просидеть в одиночестве так долго, сколько только можно. Нужно успеть достать аптечку и обработать ушибы, потому что играть было чертовски больно и неприятно, словно кто-то постоянно пытался оторвать кусок кожи у меня с руки. Но главное — нужно успеть обдумать то, как я буду жить дальше. — Знаешь, Эштон, буду рад познакомиться с горячей подругой, если твоё предложение ещё в силе, — бросаю я, заставляя Майкла откинуться на спинку кресла. Клиффорд издаёт сдавленный крик, явно приправленный обидой и разочарованием, а Эштон недоверчиво вглядывается в моё лицо. — Её зовут Шона. Они придут в отель ближе к трём. «Её зовут Шона. Они придут к трём».