Мир на части

— Забавно, — она растянула губы в загадочной улыбке. — Что забавно? — Он протянул руку и заправил ей за ухо прядь волос. Он сделал это лишь для того, чтобы как-то оправдать прикосновение к мягкой, гладкой коже ее лица, но тут же отдернул ладонь. Не имело никакого значения то, что степень контакта была минимальной: он по-прежнему ощущал электричество, текшее по венам каждый раз, как он к ней прикасался. Она прижалась к нему и прислонилась головой к его плечу. Сжала его руку — электричество, которое он ощущал секунду назад, умножилось в тысячу раз. Оно было столь сильным, что он едва ли мог это выносить, но каким-то образом ему удавалось сохранять хладнокровие. Каким-то образом ему удавалось не бросить эту девчонку на пол и не сделать то, отчего даже он бы покраснел. — Жизнь забавна, — ответила она наконец. Он изогнул бровь. — Правда? И что же в ней забавного? — Ну, — на ее лице возникла хитрая усмешка, — взять, к примеру, наши жизни. Мы с тобой происходим из совершенно разных миров. Кто бы мог подумать, что сейчас мы будем здесь вот так сидеть и болтать? Он усмехнулся. — Знаешь, не так уж это и противоестественно. Кто сказал, что мы не можем сидеть и разговаривать? Может, мы и происходим из разных миров, но сейчас мы оба в этом. Лишь это важно. — Ты прав, наверное, — она тепло ему улыбнулась. Какие-то несколько секунд они продолжали неотрывно смотреть друг другу в глаза, а потом она, как и всегда, произнесла с грустью в голосе: — Я должна идти. От ее слов он помрачнел. — Нет, — упрямо отозвался он. — Не должна. Не в этот раз. Она печально кивнула. — В этот раз. Каждый раз. — Но ты только что пришла, — возразил он. — И мы только что… — Тшш, — она приложила палец к его губам, тем самым призывая к молчанию. — Ты должен меня отпустить. — Ничего такого я не должен. Я не могу. — Можешь, просто ты предпочитаешь этого не делать, — ответила она, складывая на груди руки. — Ты такой упрямый. Ты всегда таким был. — Это я-то упрямый? — возмутился он. — Тогда что насчет тебя? Это ты постоянно уходишь и не хочешь остаться! Это несправедливо! — Вот почему еще жизнь забавна, — проговорила она. — Она всегда несправедлива. Даже когда тебе кажется, что она должна быть справедливой, она дает тебе пощечину и напоминает о том, что ты не имеешь совершенно никакого контроля над тем, что происходит. Он нахмурил брови. — Звучит удручающе. — Так и есть, — согласилась она, снова растягивая губы в улыбке. Она подняла руку и накрыла ладонью его лицо. Он закрыл глаза и глубоко втянул носом воздух: ее прикосновения обладали магической силой — они всегда могли успокоить его, заставить испытывать ложное чувство безопасности. Если прикосновение ее руки успокаивало его, то ощущение ее губ поверх его собственных полностью сносило ему крышу. Она это, конечно, знала — вот почему целовала его сейчас. Вот почему всегда целовала его в эту самую секунду — ей нужно было отвлечь его от того, что уже через секунду она уйдет. Снова. Он крепко сжал ее в объятиях — сильнее, чем обычно. Он не мог снова ее потерять, потому целовал со всей силой, на которую был способен, и прижимал к себе так крепко, что казалось невозможным, что на самом деле их тела существовали отдельно друг от друга. Когда поцелуй прервался, и она отстранилась, его глаза остались закрытыми. Он не хотел их открывать — он знал, что увидит в этом случае. Но как и всегда, внутри него было что-то, что заставило его взглянуть. Как и всегда, он распахнул глаза, чтобы увидеть кошмар, происходивший прямо на его глазах. Пока он беспомощно стоял и смотрел, на ее шее вдруг начала расползаться длинная глубокая рана; девушка, которую он любил, умирала. Он не закричал и не попытался ее спасти: не потому, что не мог или не хотел, а потому, что знал, что в этом нет никакого смысла. Теперь уже ничто не могло ее спасти. Она шокированно смотрела на него. Он и сам не знал толком, почему; она наверняка знала, что так будет. Так всегда было. Как и раньше, она осторожно коснулась раны и поднесла руку к лицу. Безучастно поглядев на кровь, в которой теперь были измазаны ее пальцы, она мазнула взглядом по его лицу. — Я ничего не чувствую, — заверила она его; ее голос был наполнен такой печалью, что он почувствовал, как его сердце рвется на миллион кусочков. А потом она исчезла.

***

Драко Малфой проснулся с восходом солнца. Он задыхался, ловя ртом воздух, а его расфокусированный взгляд блуждал по комнате. Он был в постели, и, как оказалось, только что проснулся от кошмара — того же кошмара, что снился ему последние два месяца. Он подождал, пока его подскочивший пульс придет в норму, и лишь после этого встал; он вдруг понял, что больше не испытывает усталости. Он продолжал следовать одному и тому же старому порядку: каждый раз, как ему снился этот сон, он просыпался, вылезал из постели, брал свою палочку, бормотал «Люмос» и выходил в общую гостиную. Оттуда он направлялся в комнату старосты девочек и, остановившись у двери, прислушивался. Конечно, он ни разу ничего так и не услышал. Иногда он замирал у двери, а минутой спустя уходил, перед этим мягко приложившись лбом к ее поверхности. Но на этот раз он опустил руку на ручку двери и повернул ее. Ее комната выглядела точно так же, как два месяца назад. Кровать была аккуратно заправлена и накрыта сверху парой пестрых подушек и плюшевым мишкой. На ночном столике стояло несколько фотографий в рамках с ней и двумя другими членами Золотого Трио. На всех фото они улыбались и смеялись, и порой она закатывала глаза из-за своего рыжеволосого друга, который обожал корчить рожи. Драко нахмурился и мысленно спросил себя, присматривалась ли она сама когда-нибудь к этому фото и замечала ли, как смотрит на нее ее шрамоголовый друг — так, словно она была красивейшей девушкой, которую он видел. Будь я проклят, с горечью подумал он. Может, Поттер в самом деле в конце концов полюбил ее. Заворчав себе под нос, он поместил фотографию обратно на столик, но потом взял другую похожую. На стольких фотографиях, расставленных по всей комнате, была их троица: лишь на некоторых она была с Уизлеттой или с каким-нибудь другим гриффиндорцем с ее курса. Он догадался, что на фотографии в рамке, стоявшей прямо посередине, были изображены ее родители. Он понял это в основном потому, что лишь это фото не двигалось. Другими словами, оно было сделано маггловской фотокамерой согласно маггловской традиции. Драко вздохнул. У нее повсюду было столько фотографий со столькими людьми, которые были близки и дороги ее сердцу. Было неудивительно, что он не увидел ни одной фотографии с ним, но, тем не менее, это все еще доставляло ему боль. Он сел на ее кровать, подобрал дурацкого плюшевого медведя и усмехнулся. Взрослая девушка с плюшевым мишкой. Прежде он был бы счастлив узнать, что у нее есть такая вещица; он мог бы высмеять ее за это. Возможно, она каждую ночь спала с ним, представляя, что сжимает в объятиях какого-нибудь избранного. При этой мысли Драко со всей силы швырнул медведя в дальний угол комнаты. Игрушка ударилась о край ее комода, и из-за силы этого удара одна из ее драгоценных фоторамок упала на пол, и стекло разбилось. Ощущая вину за свой внезапный приступ ярости, Драко поднял фотографию с пола. Несмотря на падение, Золотая Троица все еще улыбалась, смеялась и вела себя так, словно ничто в мире вообще ее не волновало. — Черт бы тебя побрал, Грейнджер, — выплюнул он. Он мог поклясться, что в тот самый момент, когда он заговорил, девушка с фотографии взглянула прямо на него. Главное, что заключалось в магических фотографиях, это что картинка продолжала двигаться бесконечно. Даже если девушки с фотографии уже не было, всегда можно было вспомнить, как она выглядела, когда улыбалась, или моргала, или сердилась. Всегда можно было вспомнить, как она выглядела в те секунды, когда смотрела на него. — Глупая грязнокровка, — сказал он фотографии. — Глупая, волосатая, зубастая заучка. — Он издал звук, представлявший собой нечто среднее между всхлипом и смешком, а потом осторожно поставил рамку обратно на свое место и пробормотал заклинание, очищая ее от осколков стекла. Он взял в руки мишку и вытянул перед собой. — Так, значит, это ты тот удачливый мерзавец, который проводил с ней каждую ночь в постели, — он усмехнулся, снова опустился на кровать и вернул медведя на его законное место. Ему было стыдно за себя. Он заявился к ней в комнату посреди ночи и практически осквернил ее. Она бы не одобрила его поведение. Скорее всего она бы сердито нахмурила брови, а потом прочитала бы ему лекцию о том, что значит уважать чужие вещи. Черт, он так по ней скучал. Самое чудесное в собственном жилом помещении для него заключалось в том, что он мог сидеть здесь, как сидел сейчас, и поддаваться эмоциям, от которых все его тело изнывало. Пока он рос, его учили закупоривать чувства и никогда не показывать миру свои слабости. Но когда он оставался один в спальне Гермионы Грейнджер, где все напоминало ему о ней, чувства становились слишком сильны, чтобы оставаться внутри. Он чувствовал, что если и дальше будет их скрывать, то его сердце разорвется прямо в груди. Поэтому впервые за все время он сидел и плакал. Часом спустя он проснулся на ее кровати с плюшевым медведем в обнимку. Видели бы его сейчас слизеринцы — они бы наверняка продали эту историю Ежедневному Пророку. Он тут же мысленно представил заголовок: ДРАКО МАЛФОЙ СПИТ С ИГРУШКАМИ — слизеринцы в ужасе. От этой мысли он слабо усмехнулся — что было лишь на пользу, учитывая то, как он провел эту ночь. Поймав глазами солнечный луч, который пробивался сквозь занавески и заливал светом кровать, Драко застонал. Уже наступило утро — это значило, что настал новый день…хотя сегодняшний день будет таким же, как любой другой. Хотя с тех пор прошло два месяца, все вокруг еще не успело до конца прийти в норму; Поттеру и парочке Уизли удавалось каждый день тащить себя на занятия, хоть и с трудом. Даже некоторым преподавателям все еще было тяжело. Во время урока они кидали взгляд на пустое место в классе и замолкали — с невероятным усердием пытаясь скрыть болезненные выражения на своих лицах, чтобы ученики не поняли, о чем или о ком они подумали. Но Драко знал — и впервые в жизни мог их всех понять. Между тем сам Драко с трудом переживал один день за другим. Он едва ли обращал внимание на занятия, и его отметки стали значительно падать — настолько, что он сам дивился, как его еще не сместили с должности старосты мальчиков. На самом деле, это было не так удивительно, как могло показаться на первый взгляд — они и так уже потеряли старосту девочек (за эти два месяца никто даже не попытался присвоить это звание другой ученице). После всего, что произошло, назначать нового ученика старостой мальчиков было едва ли целесообразно. К тому же, не так много учеников можно было бы взять на эту должность — не считая, разумеется, Гарри Поттера, который по понятным причинам скорее всего отклонил бы предложение. Поэтому Драко, к счастью, не о чем было беспокоиться. Он, наверное, мог бы даже школу попытаться сжечь, но все равно не лишился бы своего значка старосты мальчиков. Как ему повезло. Он останется на этой завидной должности. Один. Без старосты девочек рядом. Вернув плюшевого мишку обратно на кровать, Драко собрал всю свою внутреннюю силу, чтобы покинуть комнату и приготовиться к началу нового дня. Он вышел из спальни, не оглянувшись, и принялся собираться на занятия. Ему все еще было стыдно за свое поведение ночью, и он хотел попытаться забыть об этом. Как и в любой другой день за последние два месяца, он говорил себе, что сегодня все будет по-другому. Сегодня он оставит все позади и начнет двигаться дальше. И, как и в любой другой день, он знал, что это ложь — потому что сегодняшний день был особенным. Сегодня прошло ровно два месяца с тех пор, как его мир оказался расколот на части и разорван в клочья… ровно два месяца с тех пор, как у него бесчеловечно отняли то единственно важное, что было в его жизни. Сегодня прошло ровно два месяца с тех пор, как Гермиона Грейнджер умерла.