Соседи

Иван Евстигнеев (Johnny Rudeboy / ОХРА)

      Опять он свою шарманку завел. Мне и так плохо, а он еще со своими дурацкими вопросами лезет. Нет бы там предложил массаж или еще чего-нибудь.       Я простонал от боли, но перевернулся на другой бок, отворачиваясь от Мирона.       — Ваня, мы все равно это обсудим, — говорит Федоров и обходит кровать, вставая пред моим лицом.       Я закрыл глаза, показывая, что я не хочу его все идет слышать. Он присел и прошептал мне на ухо:       — Ты же знаешь, как я люблю тебя.       Я уже готов был улыбнуться, но тут он заорал как полоумный:       — И не хуй меня игнорировать, Рудбой!       Я отскочил в другую сторону, сильно зажмуривая глаза и падая на пол. Голову пронзила боль в десять раз сильнее прежней. Рука не естественно выгнулась подо мной и я громко закричал от боли. Я тебе это припомню, Федоров.       Мирон понял, что сделал очередную хуйню и кинулся ко мне, поднимая голову.       — Ты что какой шуганный? — тихо говорит Мирон.       — Я тебя ненавижу, — отвечаю я, со всеми оставшимися силами, бью его. Он рассмеялся и взял меня на руки.       — Блять, — вновь заорал я.       Я не мог пошевелить той самой рукой на которую упал. Она как резиновая, свисала вниз.       — Ты руку мне сломал, пидрила, — говорю я, а из глаз у меня появляются слезы. Ну я и нытик.       Он улыбается и кладет меня на кровать. Мирон берет мою руку и начинает её массировать, разгоняя по ней кровь. По руке пошли неприятные покалывания и я сожмурил лицо. Такое чувство, что он мне в зад что-то вставил, а отдает в руке. Кстати, что-то мне не удобно лежать. Я немного поерзал на месте, ища подходящую позу.       — Меньше по барам будешь шляться, — ревниво сказал Мирон, и сильно сжал мою руку.       — Мир, прости-прости-прости, — начал я, только бы он отпустил мою руку.       Он улыбнулся и продолжил массировать мою руку.       — С кем? — спросил Мирон.       — Что с кем? — удивленно переспросил я.       — С кем пил.       — Один, — вру я. Если он узнает про Катю, то он точно вставит мне огурец в жопу.       Он с силой загнул мне палец, так, что мой ноготь впился в ладонь.       — Пиздишь, — зло шепчет Федоров.       — Дима, — выгибаюсь я, вырывая руку.       — Если еще раз ты пойдешь к ней, я тебе хуй отрежу, — рычит Мирон, залезая на мои бедра.       Так я не понял. Он вообще охуел? Я уже взрослый, чтобы сам решать, кого ебать, а кого нет. Учитель тут нашелся. Его руки начали гладить меня по лицу. Я закрыл глаза. Мирон усмехнулся и начал спускать руку по шее, царапая ее. Я что-то промычал и откинул голову назад.       — Ты меня понял, котик? — нарочно низко произнес Мирон.       Я нервно сглотнул и открыл глаза, кивая. Федоров улыбался во все лицо высокомерной улыбкой.       Почему Мирон называет меня котиком? Когда он зол на меня или просто раздражен, Федоров начинает меня не матом крыть, а словами, которые меньше всего подходят в этой ситуации. В прошлый раз, когда я случайно ушел гулять на три дня, и он нашел меня в гараже с бомжами, он назвал меня зайчиком.       Он сидел у меня на паху и довольно улыбался. Вот же извращенец. Я страдаю, а ему весело.       — Пошли есть, там завтрак стоит твой, — произносит Мирон и, когда слезает с меня, специально пошло проводит своими ягодицами по моему члену. Я тихо выдохнул и сказал, что сейчас спущусь. Боль, вроде, прошла, и слава тебе господи. Встать получилось не с первого раза, но хоть так.       Надев спортивные шорты и майку, я иду на кухню и сажусь за стул. Федоров дает мне тосты и чай.       — Если ты думаешь, что я забуду разговор, то нихуя подобного, — произносит Федоров, садясь рядом. — Вперед, я слушаю, кис.       Вот же черт. Я так надеялся.       — Я не могу спать. В прямом смысле, не потому что бессонница, а потому что через несколько часов как я лягу, я, как бешеный, просыпаюсь и готов пойти и сброситься с крыши, — ответил я.       — Что тебе снится? — спокойно спрашивает Федоров.       — Он, — говорю я.       — Отвечай нормально, — Мирон стукнул кулаком по столу. — Пожалуйста.       Я выдохнул.       — ОХРА, — как будто он сразу что-то поймет.       — Что ты видишь?       — Он…я вижу как он убивает…       — Кого?       — Тебя, а потом Дарио, а потом Илью, потом родителей, но меня не трогает. Я вижу его острый оскал, но он не трогает меня. Он дико смеется. Я видел как тебя режут, бьют, перекачивают наркотой, вешают на крюках, как животные жрут твое тело и ты истошно орешь, как прыгаешь с дома, и вся прочая хуйня. Как ты говоришь…       Мирон встал и подошел ко мне. Я вопросительно на него посмотрел, а в глазах уже было мокро. Мирон поднял меня и крепко обнял. Я прижался к нему, чувствуя его сердцебиение.       — Я всегда буду с тобой, Вань, — шепчет он.