Uno duo tre

- Кенма! Тишина. Где же его, чёрт возьми, носит. Уже столько времени Куроо потратил, вот так блуждая по всем окрестностям Хогвартса. Ещё немного, и начнется тренировка, а опаздывать, или тем более, пропускать её совершенно не хотелось, но, видимо, не было выхода. Он не может злиться на него вечно, но такая неконтролируемая апатия иногда охватывает Кенму своими грязными лапами, и тогда уже заполнить эту пустоту очень сложно. Раньше находить его получалось намного быстрее. Теперь, когда они стали чаще ссориться, эта странная любовь к одиночеству переходила рамки, перерастая из обычного умиротворения, во что-то клиническое. Солнце уже сошло с зенита, кожу холодит рассекаемый воздух, он сотый раз поражается изменчивостью погоды в Хогвартсе. Даже деревья казались ему замученными, как будто они устали стоять вот так на жаре, и им бы тоже хотелось в тень. Куроо проходит между ними, огибая озеро по берегу, и думает о том, что детей с раннего возраста учат, как будет плохо, если им держаться поодиночке. Ни один родитель не сказал своему чаду «дорогой мой, не открывайся никому, держись от всех подальше, ни с кем не разговаривай, и тогда ты будешь счастлив». Одинокие люди в фильмах всегда изображались жалкими, отчаянными, измученными и одержимыми работой. Куроо, за всё прожитое вместе с Кенмой время, понял, что "один" не означает "несчастный". Зона комфорта – это все то, что подальше от людей. И как нужно было так облажаться, чтобы упрекнуть его в его повадках, после стольких лет, практически, воткнуть нож в спину, и назвать его ненормальным. А всё почему? Потому что вчера он просто отказался пойти с ним в Хогсмид, найдя дела поважнее. Так Куроо вспылил, не выдержал и взорвался. Тогда ему казалось, что все обвинения он выплеснул справедливо, на почве того, что встречаться с бревном – дело трудное. Тогда Кенма просто развернулся и убежал. Проснувшись наутро со своей проблемой, Куроо понял, каким был дураком и сто раз пожалел, что так жестоко обидел человека, которого любит. Кенма одиночка. Но при этом не принадлежит к числу социофобов и не страдает от своего одиночества. Более того, извлекает из своего состояния максимальную пользу, а будучи человеком не полностью замкнутым, поддерживает связь и дружбу с теми, с кем общается уже давно. Жаль, что Куроо понимает это так поздно. Ссорились они всё чаще потому, что Куроо рос, ему нужно было больше, он сам венчал себя королём и пировал. Внимание, шум, приключения, трудности, азарт – это не всё, нужно больше. Иногда на каникулах Куроо оставался у Кенмы с ночевкой. Тогда он ему и показывал свой мир. Это было удивительно и правильно одновременно – то, как мир делится на две противоположные части, с одной стороны шаблонные будни, а с другой умиротворенное спокойствие, которое во всем находил Кенма, будто занимался медитацией многие годы. На самом деле, это просто осознать, стоит лишь взглянуть в окно, которое и является той гранью, балансом между такими двумя совершенно разными мирами. Кенма показывал ему ночь, не ту шумную, освещенную неоновыми огнями, яркими фонарями и фейерверками, а именно ту стадию, которую так любил Кенма: весь город спал, в каждом доме можно было почувствовать ту теплую и добрую атмосферу. Когда люди спят, они отпускают обиду, отпускают страх, отпускают реальность и отправляются в то мягкое и сладкое путешествие в царство дремоты. Тишина захлестывала своими щупальцами для тех, кто не был к ней готов, и накрывала теплым пледом тех, кто умел её ценить. А после того, как Куроо попросил научить его видеть в этом что-то особенное, Кенма был рад делиться всем, что чувствует, когда в ночной глуши было слышно только цикад, а в лицо дул теплый ветер. Он помнит, как ночное небо отражалось в огромных глазах. Помнит, как маленькие руки сжимали кружку с остывшим кофе. Помнит, как он сам не выдержал, посадил его на подоконник и поцеловал. Кенма тогда даже не удивился, лишь улыбнулся, и сказал, что знал, что это рано или поздно случится. Вспоминая это сейчас, становилось ужасно тоскливо. Ностальгия по счастливым временам драла сердце острыми когтями. Они никогда не были похожи, ни в чем, но оставались единым целым и дополняли друг друга. От природы человек эмоционален, но та же самая природа заставляет его быть другим - низкоэмоциональным, когда он достигает уровня понимания того, что дальнейшее испытание количеством эмоций загубит его самого или окружающих. Эмоциональные люди более естественны. Малоэмоциональные люди более логичны. Так оно и было, если усложнять всё до крайности и искать подробное объяснение, а Кенме просто нравилось быть в тишине, и чтобы эту самую тишину иногда разбавлял Куроо своим присутствием. Тот тоже старался показать ему всю прелесть «внешнего» мира, но давалось это с большим трудом, потому что убедить Кенму вылезти из его раковины стоило больших сил. Зато, это никогда плохо не заканчивалось, и Куроо теперь уже становился уверенней в себе, и надеялся, что научит парнишку наслаждаться шумными компаниями, плясать до упаду и горланить песни ночами напролет. - Кенма! Ты здесь? Снова тихо, а Куроо уже сорвал горло. Понимает, что даже на квиддиче он меньше кричит. Солнце заглядывает в темную воду как в зеркало и смущенно прячется среди облаков, как кокетка – в пушистой шали. Куда он идет? Стоит ли вообще его там искать? Может быть, он уже вернулся в замок, и Куроо сейчас просто впустую теряет время. Или, он совсем сбежал куда-нибудь? Тогда нужно его немедленно найти. Вот так разрываясь на части, не зная, какой своей догадке верить, он продолжает бродить по лесу. Солнечный свет, как песочные часы, заполняет небольшую опушку своим золотым цветом, завораживает. Здесь деревья выше, трава ниже, и кругом пышные кусты каких-то неизвестных Куроо растений. Озеро с этой точки кажется не так близко, но это компенсируется тем, что в эту часть леса попадает больше солнца, поэтому тут так тепло и светло. Довольно странно, что в этом месте почти никто не бывает, наверное, потому что просто нет нужды заходить так далеко. Апрельские цикады начинали шуметь уже после полудня, но это был тот шум, который можно было потерпеть, обращая больше внимания на окружение. Крупные бабочки, которые обитают только у Хогвартса, кружат парами в грациозном танце, пролетая мимо лица Куроо и удаляясь неизвестно куда. Смотря на них, он вспоминает, что у всех с раннего детства появлялись хобби – маленькие увлечения, которым можно было посвятить часы, вечера или даже целые дни. Кто-то коллекционировал разные штучки, типа марок, наклеек, кто-то всегда просился с отцом на рыбалку и самостоятельно изучал местные водоёмы, кто-то увлекался верховой ездой, кто-то пел, кто-то хорошо играл в футбол, кто-то рисовал, вышивал, танцевал… У маленького Куроо тоже было хобби, ещё до того, как он научился летать верхом на метле – он был ловцом бабочек. Да, именно ловцом, не коллекционером, он сам так себя называл. Ему нравилось сидеть в засаде, подобно притаившемуся хищнику, выжидать, когда цель появится достаточно близко. Нравилось вскидывать сачок или бейсболку – что ближе, прижимать насекомое к траве, а потом аккуратно, придерживая за крылья, разглядывать. Она казалась ему великолепной, и очень завораживала мальчика. В его головке просто не укладывалось, как существо с такими крохотными тельцем и лапками, может нести на своих крыльях такую красоту. Пытаясь сохранить эту самую красоту, и насладиться этим сокровищем он помещал бабочку в стеклянную банку, закрывал крышкой, и любовался через прозрачные стенки, как насекомое кружит из стороны в сторону, бьется об невидимую преграду. Он с неподдельным восхищением смотрел на каждый взмах радужных крыльев с тоненькими паутинками вен, с какой-то непонятной завистью наблюдал за её лёгкостью. Потом, как это бывает, Куроо отвлекался то ли на минуту, то ли на час, но всегда, когда он возвращался к банке, обнаруживал свою любимицу без движения, на донышке. Она лежала, сложив лишенные блеска крылья, поджав лапки. Её красота тут же гасла, та лёгкость и трепет навсегда оставляли хрупкое тело, а крылья осыпались на пальцах, как пепел. Куроо никогда долго по этому поводу не грустил. Вытряхнув из банки дохлую, скучную и некрасивую бабочку, он вновь отправлялся на охоту, веря, что следующая бабочка будет ещё красивее, чем предыдущая. Он отчаянно верил, что так он сможет сохранить их красоту. - Кенма, эй! Стремиться к красоте, к чему-то необычному, а потом так просто от него отказаться, когда надоест. Нет, такого больше не будет. - Кен!.. Где же ты?.. Он плюхается на траву, обессиленный, чтобы перевести дыхание и искать дальше. Дует ветер, и он им наслаждается. Он приносит не только прохладу, но и разгоняет мысли, как пачку листов у открытого окна. Куроо глубже вдыхает прохладный воздух, и неожиданно ощущает, что на плечи легла какая-то усталость, он расстегивает верхнюю пуговицу на своей рубашке. Чёрт, ещё нос болит, хотя в Больничном Крыле обещали, что это всего на день. Кенма никогда ничего не просил, только отдавал, и Куроо всё жадно принимал, требуя ещё, потому что он ощущал, что достоин большего. Больше. И где он теперь? Куда привела его жадность этого слизеринца? Взгляд Куроо падает на что-то блестящее в кустах. Нечто яркое блестит и переливается на солнце серебристым цветом, и чем ближе подходит парень, тем ярче он слепит глаза. Это пряжка для ремня. Пошарив ещё немного по кустам, он находит школьные штаны, рубашку с полосатым сине-серебряным галстуком, аккуратно сложенную мантию и пару ботинок с носками. Несложно догадаться, кому это всё принадлежит. Куроо поднимает голову. - Я нашел тебя, засранец. На дереве, на самой толстой ветке, у её основания, расположился небольшой кот, поджав под себя лапки. Его трехцветная шерсть переливается на солнце, черными, рыжими пятнами поверх гладкой белой, ушки прижаты, глаза закрыты, только хвост болтается. - Давай, Кенма, слезай оттуда, я устал тебя искать. Пойдем в замок. Кот только поводит ухом и даже не думает как-то ещё двигаться. Его розовый нос смотрит вперед, будто его хозяину совершенно нет дела до происходящего вокруг. Куроо выжидает какое-то время, а потом раздраженно вздыхает. - Брось, пошли, правда. Знаешь, я весь Хогвартс обошел, правда, очень устал. Пойдем, перекусим. Ты давно же здесь сидишь, верно? Один желтый глаз кота открывается буквально на секунду, и тут же закрывается. Хвост начинает подергиваться и извиваться, как змея. Куроо понимает. Выдох. - Я дурак, да? Прости меня за всё, малыш, я был ужасно груб с тобой. – Он видит, как открылись уже два любопытных глаза, которые неотрывно смотрят на него. – Я совершенно забылся, перестал ценить то, что имею, рвусь туда, куда не следует, пытаюсь найти что-то, хотя у меня всё уже есть. У меня есть ты, Кен. Я должен быть внимательней к тебе, чаще слушать то, что ты говоришь, чтобы не творить всякую ерунду, которую я обычно устраиваю. Кот на ветке садится, всё так же смотрит в упор. Даже снизу Куроо видно, как он часто дышит. -Не понимаю, почему ты со мной водишься и как ты меня терпел до этого времени. Но я люблю тебя, Кенма, и не хочу, чтобы это заканчивалось. Прости меня. Слышится громкое мяуканье, и Куроо видит, как кот готовится прыгать с ветки. Он вытягивает руки вперед, но вместо кота к нему в объятия попадает обнаженный парень. Именно его слизеринец прижимает к себе, вдыхает запах его волос, и целует всё, что попадется на пути – губы, щеки, скулы, лоб. Он нашелся, и он рядом. - Я прощаю тебя. – Тихо говорит Кенма, кое-как выбравшись из стальных объятий Куроо, но не на долго, потому что тот снова притягивает его к себе, поднимая над землей. - Я тебя больше никуда не отпущу. - Конечно, Куроо. Подай мне мою одежду, пожалуйста. Кстати, ты что с носом сделал? - Да так, с лестницы упал. Глупая история.