Это было у моря

      Санса проснулась поздно и теперь лениво потягивалась в кровати — торопиться было все равно некуда. За окном была дымка — солнце, как тусклая медная монета, еле проглядывало сквозь белесые тучи. Возможно, стоило еще поспать. Или позвонить маме.       При мысли о звонке Санса тут же вспомнила, почему не позвонила ей вчера. Охнула, вспыхнула и заползла обратно под смятое во сне одеяло. Может, ей все это приснилось: и купание, и вся эта путаница с Псом, — да, наверняка — слишком уж все казалось призрачным.       Санса вынырнула вновь и вытащила из-под одеяла ногу — усевшись в позе лотоса, она внимательно изучила свою ступню. Вот и царапина, уже затянувшаяся нежной тонкой новой кожицей. Значит, все было? Было.       Звонить матери сразу же расхотелось. Но Санса волевым решением взяла телефон и стала набирать знакомый номер. Дома трубку никто не взял, и озадаченная Санса, продержав звонок до тех пор, пока не пошли короткие гудки, бросила трубку и перезвонила матери на сотовый. После некоторого недолгого времени — оператор еще не перевел звонок на автоответчик — мать вяло спросила, кто говорит. Удивленная Санса сообщила, что она — это она. Мать, на секунду замявшись, сказала, что да, у нее все в порядке, только приболела. Нет, ничего серьезного, какая-то летняя простуда. Что очень болит голова, поэтому и не взяла трубку городского. Что она перезвонит сама, ближе к вечеру. А сейчас хочет поспать. Санса мысленно пожала плечами и завершила звонок.       Спать резко расхотелось. Санса пошла в ванную, и только там ее настигла мысль, что мать, пожалуй, впервые в жизни не задала ни единого вопроса про нее, Сансу. Обычно разговоры сводились к вопросам вроде: «Ну, как там ты?» А тут — ни намека. Санса поздравила себя с непробиваемым эгоизмом: человек болен — нельзя же постоянно думать о дочери, тем более о дочери взрослой.       К вопросу о взрослости: Санса вспомнила еще и про забытый на берегу лифчик, и тут же уныло засосало под ложечкой предчувствием неприятных разговоров. И, как будто поймав ее мысли, зазвонил телефон. Санса гигантскими скачками понеслась в комнату, полагая, что мама таки решила поболтать. Но на связи была не мама. Из трубки раздался мурлыкающий голос тетки. Та почти никогда не звонила Сансе (и так каждый день видятся), поэтому звонок ее заинтриговал: ну не из-за лифчика же на песке Серсея названивает ей с утра, пусть и не столь уж раннего.       — Голубка, ты уже проснулась? Прекрасно. Как спалось? У меня к тебе небольшая просьба: не могла бы ты сегодня прийти пораньше, скажем, через час. У нас гости, приехавшие из столицы, которым не терпится с тобой повидаться. А еще Джофф придумал организовать для всех конную прогулку и не мыслит ее без своей любимой троюродной сестрички. Ты ведь умеешь ездить верхом? Хорошо. А костюм мы тебе подберем — у Мирцеллы найдутся лишние сапоги, а все остальное, в сущности, не имеет значения. Приходи, мы тебя ждем!       Санса, и так весьма озадаченная самим фактом звонка тетки, пребывала в состоянии легкого ступора. Кто были таинственные гости из столицы, которым не терпелось с ней повидаться? Санса, поразмыслив с минутку, пришла к выводу, что это может быть только дядя Роберт. Остальных родственников она не знала.       Существовали также и два брата Серсеи, которых Санса еще не видела, но какое им может быть до нее дело? Один из них, брат-близнец тетки, был известным актером — слишком известным, чтобы интересоваться какой-то девчонкой и ехать ради нее из столицы, незамедлительно призывая ее на ковер. Другой был персонажем еще более любопытным: любимец богемы, меценат и писатель, а самым примечательным было то, что он был карликом.       Нет, определенно это был дядя Роберт. Хотя конная прогулка и дядя Роберт казались Сансе едва ли совместимыми в одном контексте. Боги, конная прогулка!       Санса с детства дико боялась лошадей. Вместе со своими братьями и сестрой она ходила некоторое время на начальный курс верховой езды. Старший брат лошадьми не заинтересовался, его тогда больше увлекали всякие мотоциклы, а младшая сестра умудрилась обставить ее за первую же неделю. Санса, почувствовав себя страшно униженной, наотрез отказалась продлевать занятия.       И теперь она чувствовала: ей это может стать боком. Одежды подходящей не было в принципе. В чемодане Санса нашла только шорты и майки, одинокий носок и еще один летний спортивный лифчик — взамен оставленному на берегу.       Санса еще смутно надеялась, что другой лифчик все же к ней вернется, но надежда, как известно, умирает последней — вот и ее надежда тоже таяла на глазах.       В узком гостиничном вечно пахнувшим чем-то странным шкафу нашлись две пары джинсов, постиранные за небольшую плату в бельевой гостиницы — был тут такой сервис. Санса могла бы, конечно, стираться и у тетки, но одалживаться ей не хотелось, а нарываться на шутки Джоффа по этому поводу — тем более.       Санса съела йогурт из мелкого холодильника, больше похожего на тумбочку — но и то хорошо, что имеется, не питаться же ей только шоколадками и чипсами. Гостиничный завтрак она проспала: тот завершался в девять, а сейчас уже было начало одиннадцатого.       Выбрала из своих маек содержащую наименьшее количество глупых картинок — нашлась одна старенькая в серо-синюю полоску, мать давно хотела ее выбросить, но Санса не соглашалась: ее очень давно привез из какой-то поездки отец.       Спортивный лифчик немыслимо жал во всех местах — Санса почти почувствовала себя барышней в корсете. Итак, джинсы — хорошо, что сегодня не жарко — и вперед.       Она даже не заглянула в зеркало, причесываясь. После вчерашних экспериментов даже собственный вид в зеркале вгонял ее в краску.       Уже выходя из номера, пришлось возвращаться обратно — за носками. Серсея что-то говорила про сапоги, на босу ногу это было бы неудобно.       По дороге Санса налила себе в автомате в холле большой стакан кофе с молоком и теперь потягивала его, пыля по привычной тропинке. Вот тут она вчера наткнулась на острую штуку. А Пес смотрел на нее. Санса нагнулась, чтобы разглядеть, на что же она вчера наступила. Железяки она там не нашла, зато обнаружила слегка в стороне целую кучу окурков, словно кто-то долго стоял тут и выкурил, как минимум, полпачки. Она мотнула головой, словно отгоняя неуместную, жужжащую в мозгу, как муха, мысль. Мало ли кому в ночи захотелось пройтись. Да и горящих фонарей было немного…       Дойдя до сплошного забора, Санса сбавила шаг. Тетка, похоже, была в благодушном состоянии — разыгрывался очередной акт нескончаемой пьесы, и послушной племяннице сегодня, видимо, выпала не немая роль. Ругать ее за вчерашнее, по крайней мере, тетка явно не собиралась — не до того было. Джофф будет увлечен своими конями и позерством — есть шанс, что и от него можно будет не ждать сегодня подножек. Чем больше Джофф скучал, тем каверзнее становились его нападки. Сегодня намечался необычный день.       Оставалась одна и очень весомая проблема — Пес. Санса тяжело вздохнула и села на траву. Опять начало неприятно тянуть живот, а кофе вдруг показался ей изрядно переслащенным.       Пес. Что делать с Псом, было совершенно непонятно. Санса чувствовала себя нашкодившим щенком. Или подростком, которого поймали за кражей помады.       Однажды, подбитая на это подружками, она стащила из магазина бижутерии сережки-гвоздики в форме летящих голубей. Мать нашла их в тот же вечер. Санса подозревала, что заложила ее младшая сестра-вредина. Отец, нарочно пораньше приехав с работы, на следующий день отвел ее в тот магазин и заставил прилюдно объясняться и извиняться. За сережки она заплатила из своих карманных денег, которые копила на татуировку колибри на копчике. Но самым ужасным были не деньги — стыд. Санса пылала, как помидор, до самого дома, а потом, запершись в комнате, пока все дружно сидели в столовой, два часа прорыдала в подушку, сгорая от прожитого и еще не оставившего ее унижения. Тогда она чувствовала, что ее словно изваляли в смоле и в перьях и провели в таком виде по городу. Урок запомнился навсегда.       Теперь, странным образом, у Сансы были похожие ощущения. Словно она взяла без спросу что-то чужое — а теперь оно так прилепилось к ней, что придется идти и представать перед его законными хозяевами в таком виде.       И все же помимо законных хозяев, был еще и сам Пес. Его-то Санса и боялась больше всего. Сама не зная, почему. Вчерашнее поведение казалось ей теперь самым постыдным. А еще Санса подсознательно чувствовала, что что-то там было, в глазах Пса, и, возможно, даже не то, чем обычно провожали ее досужие мужики где-нибудь на станции или в магазине — глядя на нее с тем, что в миру называется похотью. Было что-то еще — про что знала только Санса и сам Пес. И теперь она, как тяжелый сундук на плечах, тащила этот страшный секрет, а самым досадным было то, что, возможно, она сама себе все придумала. И Санса, со всей этой неразберихой в голове просто не знала, куда прятать глаза, если она наткнется сегодня на Пса.       Калитка хлопнула. Возле забора стоял невысокий, средних лет мужчина. Одет он был просто, но с той небрежной элегантностью, до которой Джоффри было, как до звезды небесной. Он не спеша достал из кармана пачку бумажек для самодельных папирос, так же неспешно вытянул одну — пальцы работали привычно, без труда отделив тонкую бумажку от других ее товарок, и насыпал в нее табак из черной с оранжевым упаковки. Последним жестом он ловко вставил в конец папиросы фильтр — и закрутил ее в трубочку. Санса в первый раз видела кого-то, столь бережно возившегося с какой-то самокруткой. Джоффри и его приятели тоже этим баловались — но, по сравнению с их топорной работой, элегантный незнакомец был виртуозом.       Меж тем, мужчина закурил — и до Сансы донесся странный и ароматный запах: было похоже одновременно на корицу, черешню, и еще какой-то шоколад, который Санса уже однажды пробовала, но не помнила, где и когда.       От незнакомца ее скрывал куст жимолости, в изобилии росшей вдоль дороги. Санса понаблюдала за курящим мужчиной еще немного — он стоял, слегка прислонившись к забору и смотрел куда-то в никуда, в серо-серебристое, затянутое дымкой небо, и, казалось, эта картина вызывала у него самое искреннее восхищение. Во всяком случае, на его лице с небольшой острой бородкой играла легкая усмешка сфинкса — кому или чему она была адресована, было неясно.       Санса, в душе благодарная незнакомцу за то, что тот отвлек ее от мятежных и запутанных мыслей, вновь углубилась в свои терзания. Однако, надо было уже вставать и идти — чего доброго, тетка опять позвонит — а если ее обнаружат под забором со звонящим в руке телефоном, не оберешься дополнительных неприятностей. Можно подумать, у нее их было недостаточно.       Санса выглянула из-за куста. Незнакомец исчез, но не было слышно, как хлопнула калитка. Наверное, просто тихо закрыл. Санса поднялась, как правильная девочка, забрала свой мятый стаканчик из-под кофе и с неохотой потащилась к калитке.       Вдруг на плечо ей легла рука. В беспокойном мозгу Сансы тут же вспыхнула мысль — Пес. Она стремительно повернулась и ее настороженный взгляд упал на незнакомое лицо человека, недавно стоявшего у калитки. Мужчина молча смотрел на нее слегка прищуренными серо-зелеными глазами и улыбался с таким же выражением лукавого восхищения, с каким только что смотрел в туманное небо.       — Итак, Санса Старк. Ну здравствуй, малышка.       Санса продолжала глядеть на мужчину, стоявшего перед ней, в полном замешательстве, глупо хлопая ресницами, не зная, что ответить.       — О, прости, дорогая, я забыл представиться. Петир Бейлиш, давний друг семьи твоей тети.       — О-о-очень приятно познакомиться, — только и смогла выдавить Санса.       — А подошел я к тебе, поскольку у меня не возникло сомнений на счет того, кто ты. Видишь ли, ты поразительно похожа на мать, какой она была в этом возрасте. Тебе ведь пятнадцать?       — Почти шестнадцать. А вы знали мою мать? А где…       — О да, я ее знал. Мы росли рядом, бок о бок. Твоя мама ничего тебе не рассказывала о своем приятеле детства? Нет? Ну, может, еще расскажет.       — Мама иногда рассказывала нам о своем детстве, но я не могу припомнить…       — Это ничего. Мы с твоей матерью были добрыми друзьями. Я очень любил семью твоего деда. Они, можно сказать, заменили мне семью — со своей мне не так повезло, как твоей маме. Зато мне повезло встретить ее — много лет назад… Но давай пройдемся. Теперь, когда мы познакомились, надеюсь, ты не станешь бояться, что я унесу тебя в темный лес.       Санса сдавленно хихикнула. Тут и леса-то нет. Господин Бейлиш вызывал у нее в душе самые противоречивые чувства. Но было не похоже, что он врет. Скорее всего, он действительно знал ее мать.       — Простите, сэр, я хотела сказать…       — Для тебя — только Петир, дорогая, обойдется без формальностей.       — Д-да. Хмм, Петир, а вы знали моего отца?       — Только заочно. Лично с твоим отцом я, к несчастью, не встречался. Мы мало общались с тех пор, как твоя мама вышла замуж. Она, надо полагать, была очень занята всеми вами — ведь у тебя, если не ошибаюсь, есть старший брат и младшие братья. Ей, вероятно, было не до влюбленных в нее мальчишек-приятелей.       — Да, и младшая сестра. А вы, сэр… то есть, Петир, вы были влюблены в мою маму?       — О, да! Да еще как! С самой первой встречи. А она была красавицей, твоя мама. Прямо как ты. Да и как могло быть иначе — с такими-то родителями. Видно, что ты взяла от них лучшее.       — Петир, а у вас есть семья?       — Нет. Пока мне не выпало счастье найти свою половину. Пока. Вот и приходится ездить по старым друзьям, чтобы погреться у настоящего семейного очага. Как тебе живется у твоей тети, кстати?       — Я живу в гостинице, сэр. А вообще, очень хорошо. Тетя очень добра, дом красивый, а еще море…       — А-а, так ты здесь не живешь? Жажда независимости? Ну что ж, достойно уважения. Другие бы на твоем месте не замедлили воспользоваться ситуацией и сблизиться со столь почтенным семейством. А как ты ладишь со своими троюродными кузенами? И мы же договорились, помнишь? Только Петир.       — Да, сэр, то есть, Петир, я хотела сказать. Я… мои троюродные братья и сестра очень милые. Мирцелла и Томмен замечательные, и они напоминают мне моих братьев и сестру.       — Бедняжка, ты, наверное, очень скучаешь по своим младшим. Да и по старшему брату тоже. Он, как я понимаю, учится за границей?       — Да, очень скучаю, конечно. Да, он учится за границей.       — Тогда тебе, понятно, было радостно было познакомиться с Джоффри. Как вы ладите с ним?       — Очень хорошо, сэр. То есть, Петир. Джоффри — он очень талантлив. И вообще, очень милый. И его друзья тоже. Мы хорошо проводим время, купаемся…       — Да, да, море, солнце и песок. Что может быть лучше для романтических юных сердец? Я помню, как это бывает. Хотя тебе, наверное, кажется странным слышать это из уст седого хрыча. Но память держит меня на плаву.       — Ну что вы, сэр, — ой! — Петир. Вы вовсе не хрыч.       А вот волосы его и вправду наполовину седые, хотя лицом он кажется младше ее отца, да и матери тоже.       Мать очень постарела и осунулась после смерти мужа.       — Кстати, как она поживает, твоя мама? Такая чудовищная, несправедливая трагедия с твоим отцом! Я соболезную и тебе, и всей твоей семье.       — Я… Спасибо, Петир. Ничего. Нам всем страшно не хватает его. И маме, конечно, тоже.       — Не сомневаюсь. Кет здорова, я надеюсь?       — Вообще то да, сэр. То есть, Петир. То есть, не совсем. Я разговаривала с мамой пару часов назад, она приболела, что-то вроде простуды.       — О, как жаль! Что может быть ужаснее летней простуды?! Надеюсь, она скоро поправится. Все будет хорошо.       «Нет, не будет, седьмое пекло!», — вдруг зло подумала Санса. Что за мания у взрослых вечно говорить, что все будет хорошо? Ничего не будет! Куда уж хуже?       На ее лице, видимо, отразилась часть ее мыслей, по крайней мере, Петир, мельком взглянув на нее, участливо взял ее под локоть и дружески похлопал по руке.       — Ничего, ничего. Все в мире проходит, пройдет и это. Ты уж мне поверь. Время никогда не останавливается, а, стало быть, и мы не должны. К вопросу о времени — однако, мы задержались, твоя тетя уже волнуется, вероятно. Что там у нас — конная прогулка? Боги, никогда не любил лошадей.       — Я тоже, сэр. То есть, хотела сказать, Петир. Я давно не ездила верхом.       — Ну, ты-то справишься. Ты словно создана для всего красивого: для скачек на резвых конях по полям, к примеру. Тебе, наверняка, очень будет к лицу костюм для верховой езды — при твоей фигуре, впрочем, тебе пойдет что угодно.       Петир оценивающе оглядел ее — всю, от кончика носа до пяток. Санса почувствовала себя очень неловко. Даже взгляды Пса не были столь откровенны.       Потом, в глаза бросалась разница в поведении: Пес от своих взглядов конфузился ещё больше самой Сансы, словно не мог держать себя в руках, а Петир Бейлиш, похоже, смущаться совершенно не собирался. Он глядел на нее с неприкрытым восхищением, и Санса в душе поблагодарила обстоятельства и тетку, за то, что была, по крайней мере, не в привычных коротких шортах. Впрочем, от взглядов Петира, она чувствовала себя так, словно стояла перед ним голой. Она ощутила, как уши начинают гореть.       — Я смутил тебя? Прости, дорогая. Но тебе надо учиться спокойно принимать комплименты. Уверяю тебя, ты услышишь их еще немало. Кстати, прости за интимный вопрос: у тебя, кажется, были раньше длинные волосы? Я как-то видел у твоего дяди Роберта вашу семейную фотографию.       — Да, сэр. Я постриглась не так давно.       — Что ж, тебе очень идет. С этой стрижкой ты похожа на озорного эльфа. И все же, я ностальгирую по тем временам, когда девушки ходили с разлетающимися по ветру длинными волосами. У твоей матери были чудесные длинные волосы, почти того же оттенка, что и у тебя. Она никогда их не заплетала, ходила с распущенными, и я украдкой, катая ее на раме моего велосипеда, зарывался носом в рыжие пряди. Она всегда пахла свежестью, как пахнет только что срезанная трава на лугу. И еще осенними яблоками. А ты… — Бейлиш на мгновение закрыл глаза, приблизился к шее Сансы и принюхался. — М-м, ты пахнешь морем. И свежим снегом. А еще… постой, ты же не куришь, надеюсь?       — Нет, что вы, сэр. Это… — Санса замялась: говорить, что ее обкуривает Джоффри было нельзя, потому что Серсея не разрешала ему даже прикасаться к сигаретам, боясь, что это может испортить голос. — По вечерам тетя дает мне в провожатые телохранителя Джоффри, чтобы он доводил меня до гостиницы. По дороге он иногда курит.       — О, как любопытно! Милейший Сандор Клиган, он же Пес. И как ты его находишь? Не обижает, не кусается? Пес, порой, бывает резковат, но человек он надежный. Бедняга.       При упоминании о Клигане Санса совсем смутилась. Что тут скажешь?       — Нет, он очень корректен. Я рада, что он меня провожает. Одной было бы страшно идти в темноте. Все же, путь не очень близкий.       — Не сомневаюсь. Я очень рад, что он служит хорошо. Я, знаешь ли, дал ему рекомендацию на эту работу. Хорошо, что он оправдывает мои ожидания. Я знаком с его братом — вот уж колоритная фигура! Он работает в полиции. На работе его прозвали Горой, и, надо сказать, есть за что. Все они в этом семействе отличаются отменным ростом, но Григор — это что-то выдающееся. Даже Пес, поставь его рядом с братцем, покажется изящным юнцом.       Они дошли до забора, и Петир галантно отворил перед Сансой калитку. Во дворе царила суета. Из дома вышла Серсея, уже одетая в великолепный костюм для верховой езды: черные бриджи и бледно-зеленый пиджак. На веранде сидел с приятелями Джоффри, весь в красном. На открытой террасе маячили трое незнакомых Сансе мужчин. Все они курили, но Пса, вопреки ожиданиям, там не было. Пустившееся было в галоп сердце Сансы разочарованно притихло. Пес всегда был рядом с Джоффри, было неясно, почему он отсутствует теперь, да еще и когда вокруг такая толпа народа.       — А, Санса, здравствуй, голубка! А мы уже было начали волноваться.       — Боюсь, что это моя вина, Серсея. Я перехватил Сансу у калитки, и мы с ней немного побеседовали.       — Ах, вот оно что, Бейлиш. Налаживаете старые связи? Ну и как вам показалась Санса? Не слишком похожа на мать, не правда ли?       — Боюсь, мадам, не могу с вами согласиться. Я сразу понял, кто она такая, увидев Сансу. В определенных ракурсах она просто копия матери. Кстати, вы разве не хотели подобрать девочке костюм для прогулки верхом?       — Да, Санса, дорогая, поднимись наверх. Там, в моей спальне, приготовлены для тебя вещи. Поспеши переодеться, а то мы и так припозднились. Надо полагать, нас заждались на конюшнях. Бейлиш, вы в этом костюме поедете на прогулку? Не боитесь испортить его? Да и лошадью он пропахнет. Может, вам одолжить что-нибудь из вещей Джоффри? Он, по-моему, вас уже перерос.       — Благодарю покорно, но нет, спасибо, у меня все с собой. Все, что мне нужно для жизни — а куда же мне без костюма для верховой езды?       Бейлиш заговорщицки подмигнул Сансе и скрылся в доме.       Джоффри, свесившись с перил веранды, осклабился в сторону Сансы.       — Хо, сестричка, даже ты уже одного роста с Мизинцем. Может, тебе одолжить костюм у него? А то мамины вещи будут на тебе, как на вешалке.       Санса тоже поскорей зашла в дом, опасаясь дальнейших комментариев. Она неуверенно поднялась по лестнице. Санса еще не бывала в спальне тетки. Там было светло и роскошно, чего и следовало ожидать. Тонко и навязчиво пахло лилиями. На громадной, высокой и широченной кровати лежала белая блузка с длинными, пышными романтическими рукавами и синие бриджи. В углу стояли коричневой кожи сапоги.       Санса закрыла дверь и принялась переодеваться. Хорошо, что не придется ехать в своих джинсах: во-первых, на попе обнаружились зеленые пятна от травы, а на коленке — кружок от стакана с кофе, а во-вторых, трава и кофе, возможно, отстираются, а вот запах лошади — вещь очень стойкая. После давних уроков верховой езды Санса долго не могла понять, откуда в ее шкафу ненавистный запах — и с удивлением обнаружила, что ее чистые, отглаженные бриджи воняли лошадью, как будто она только что вышла в них с конюшни. Санса со злости выбросила те несчастные штаны, а шкаф до такой степени напичкала саше с лавандой, что младшая сестра подозрительно заметила, что Санса теперь воняет так, словно выпрыгнула из бабушкиного сундука на чердаке.       Блузка была и впрямь великовата, а еще через тонкую батистовую ткань просвечивал ее серый спортивный лифчик. Ну, тут уж ничего не поделаешь. Бриджи зато сидели, как будто были сшиты на Сансу. Сапоги оказались тесноваты — но она все же не на пешую прогулку собирается.       Санса глянула на себя в зеркало. Чего-чего, а зеркал в комнате Серсеи хватало: в углу стоял массивный старинный трельяж, а в другом углу, возле стены — высоченное, в полтора человеческих роста зеркало в тяжелой бронзовой раме, на львиных лапах. Из отражения на Сансу смотрела взрослая незнакомка — щеки пылали, как от быстрого шага, волосы завились от влажного воздуха в мягкие кудри. Пышная блузка Серсеи скрадывала угловатость подростковой фигуры, а плоский живот выгодно подчеркивался бриджами с завышенной талией. Санса осталась собой довольна и даже немного испугалась этого нового образа.       Она, наконец, рискнула выйти из комнаты. Внизу уже завели машину, и вся братия весело распихивалась по сиденьям лимузина Джоффри.       На ступенях Санса столкнулась с Бейлишем, облаченным в серый жокейский наряд. Он приостановился, глядя на нее со ступенек снизу и восхищенно прищелкнул языком.       Санса зарделась. Проходя мимо нее, Бейлиш интимно шепнул ей на ухо: «Я же говорил. Ты восхитительна!»       Внизу, во дворе, Серсея, руководившая посадкой по машинам, мельком взглянула на нее и одобрительно кивнула.       — На тебе, при твоих узких бедрах, эти штаны сидят лучше, чем на мне. Да и блузка тоже. Я никогда ее не любила — все эти воланы и складки… Роберт подарил мне ее когда-то. Можешь забрать ее насовсем. Нам очень повезло, что я заказала эти сапоги на вырост для Мирцеллы. Она так быстро растет, что обувь приходится менять чуть ли не раз в два месяца. Залезай в лимузин, мы с Бейлишем поедем на его машине, тут всем места не хватит.       Сансу усадили между Мирцеллой и Джоффри. Джоффри мельком заглянул в низкий разрез блузки.       — Ты еще и грудь у моей матери позаимствовала? Или напихала ваты в лифчик?       — Да, и брала ее там же, где брал вату ты: обложить свой членик, чтобы он у тебя выпячивался через бриджи.       Джоффри изумленно и злобно взглянул на нее и прошипел ей в ухо:       — Ишь, как заговорила! Где ты набралась смелости, дрянь? За это ты заплатишь…       Пока он ограничился тем, что пребольно ущипнул ее за руку, через тонкую ткань блузки. Рука тут же заныла. Наверняка, будет синяк. На глаза Сансы от обиды навернулись слезы, одна уже повисла на ресницах. Мирцелла, что сидела рядом и слышала большую часть разговора, ободряюще толкнула Сансу локтем и шепнула: «Ничего, я дам тебе мазь от синяков, у меня она всегда с собой. Джофф иногда так щиплется, что мне стыдно потом идти в бассейн. С мазью пройдет быстрее и не будет болеть». Санса благодарно улыбнулась, не решаясь утереть глаза и мокрый нос, чтобы не привлекать к себе дополнительного внимания.       Серсея, заглянув в машину, усадила напротив детей фотографа, обвешанного сумками и чехлами, как рождественская елка, а рядом с ним — приятеля Джоффри, как обычно, напросившегося в поездку с лучшим другом. Приятель, впрочем, был как раз сыном заводчика и владельца конюшен, куда они сейчас ехали.       Санса глянула в окно — в небольшую машину с затемненными стеклами, садились Бейлиш и двое его людей. Петир весело помахал детям рукой, и восторженный маленький Томмен, похожий в своем костюмчике на толстенького пажа, замахал в ответ. Последней в машину к Бейлишу села Серсея.       Шофер захлопнул дверцы лимузина, где сидели дети. Санса повернула голову и вместо фотографа, что раньше был напротив нее, оказалась лицом к лицу с Псом. Видимо, он сел в машину, пока она смотрела в окно. Фотографа с его баулами переместили на переднее сиденье.       Пес окинул ее взглядом и угрюмо отвернулся к окну. Санса, на мгновение затрепетавшая, как лань перед охотником, понуро уставилась на свои похолодевшие, неожиданно вспотевшие руки. От ладоней на синей ткани бриджей оставались влажные отпечатки.       Санса попыталась спрятать предательские руки в карманы штанов, и тут же получила от Джоффа еще одни щипок, на этот раз за нежную кожу запястья. Санса встретилась взглядом с горящими злобным торжеством голубыми глазами троюродного брата. До конюшни было как минимум двадцать минут езды. К тому времени, как они прибудут, Санса будет вся в наливающихся синяках. Она прикусила дрожащую от обиды губу.       Машина медленно выезжала из ворот. Вдруг Пес дернулся и стукнул ладонью в стекло, отделяющее салон лимузина от кабины водителя.       — Эй, ты, погоди, останови-ка.       Джоффри недовольно поморщился.       — В чем дело, Пес?       — Седьмое пекло, я больше не могу ездить против хода. Меня уже вчера чуть не вывернуло. Давай ты сядешь на мое место. Или она пусть сядет.       У Сансы даже приоткрылся рот от неожиданности. Значит, все-таки, он заметил. Младших детей пересаживать было нельзя, потому что они оба пока ездили на специальных подставках, закрепленных по ходу машины. Значит, пересесть мог только кто-то из них с Джоффри, и они неминуемо оказались бы сидящими раздельно.       Сансу окатило волной благодарности. Джоффри продолжал сопротивляться.       — Я не хочу пересаживаться. И не стану плясать под твою дудку, Пес. Мне наплевать, что тебя укачивает, как сопливого младенца. И вообще, я хочу сидеть рядом с Сансой, коль на то пошло. От тебя вечно несет перегаром. Меня самого начнет мутить.       — Хорошо, не пересаживайся. Но имей в виду, что, когда я сблюю на твои красивые красные штаны, вонять тут начнет куда сильнее.       Джоффри перебрал в своем умишке все возможные аргументы и, по-видимому, не нашелся, что еще возразить. Меж тем из машины Бейлиша уже возмущенно гудели клаксоном. Джоффри, обиженно бурча что-то себе под нос, пересел на место Пса, рядом с приятелем, и, надувшись, как мышь на крупу, уставился в окно. Пес переместился на место Джоффри у окна, и Сансе пришлось подобраться: Пес был основательно шире и занимал больше места, чем Джофф.       Когда он усаживался, случайно дотронулся своим плечом до ее плеча, и оба вздрогнули. Санса прижалась поближе к Мирцелле, но подвигло ее на это отнюдь не отвращение. От его случайных прикосновений ее бросало в непонятную дрожь, почти темнело в глазах, а в ушах и в животе запорхали уже знакомые ей бабочки. Колени сводило сладкой истомой, по спине словно шел электрический разряд, и волоски на шее становились дыбом, а живот покрывался мурашками. Сансе становилось от всего этого жутко — перед ней опять начинало мерцать таинственное лицо взросления, которого она желала и боялась. В такой близости было отчаянно трудно прятаться за своими барьерами: одно небрежное касание — и барьеры падали, как карточный домик.       Пес, казалось, не замечал ее смятения. Отвернувшись, он уставился в окно и просидел так до конца поездки.       Сансе как-то удалось взять себя в руки. Особенно ее охладила мысль о предстоящей верховой езде. Тут-то и помощь Джоффри не понадобится — она сама все сделает. Ничего, будет держаться в хвосте, подальше от всех, авось никто и не заметит ее неуклюжей посадки и немеющих от страха падения рук. Лишь бы только лошадь попалась смирная.       На курсах у нее была злая молодая кобылка, которая, прямо как Джоффри, так и норовила ее укусить, если только Санса оказывалась в доступной близости. Всех самых мирных лошадок отдали младшим, и Санса мучилась с этой бестией, пока не решила завязать с курсами навсегда. Младшая сестра тогда рассказывала, что ее пересадили на лошадь Сансы, и они после некоторых выяснений отношений подружились. Санса и слышать про это не хотела. Тогда, помнится, она сказала сестре, что это все потому, что у той у самой лицо длинное, как у лошади, да и воняет она так же — вот эта дурацкая животина и почувствовала родство. Сестра обозвала ее в ответ рыжей трусихой.       Как давно же это было, и какие они тогда были дурочки! Санса отдала бы что угодно за то, чтобы сейчас обнять вредную сестру. Та бы не стала плакать от щипков Джоффри и живо придумала бы какую-нибудь пакость, чтобы досадить гадкому мальчишке. Санса всегда сама оказывалась объектом проделок Арьи, но, похоже, так ничему от нее и не научилась.       Машина остановилась, они приехали. Пес резко отворил дверь машины и выскочил, как будто за ним гнался рой ос. Отойдя от машины на добрых двадцать футов, он жадно затянулся сигаретой.       Санса помогла Томмену отстегнуться. Джоффри, не глядя ни на Сансу, ни на младших брата и сестру, вылез из машины и, перебрасываясь репликами с приятелем, пошел к конюшням. За ним, как свита, поспешили фотограф и люди Бейлиша. Сам Петир о чем-то тихо говорил с Серсеей.       Когда Санса, наконец, выбралась из машины — последней, Джоффри уже выводил из стойла великолепного гнедого жеребца. Лошадь принадлежала их семье, как и две другие: мелкая, серая в яблоках ласковая трехлетка Мирцеллы, чудесный белый конь Серсеи и толстенький шоколадный пони Томмена. Лошадей доставили сюда в специальном контейнере на каникулы, а в конце лета их таким же образом отвезут в столицу.       Санса уныло побрела к конюшням, томимая самыми нехорошими предчувствиями. В конюшне было полутемно и пахло сеном и животными. Санса чихнула. Служащий нервно осведомился, нет ли у нее, случаем, аллергии на лошадей? Нет, аллергии у Сансы не было. Был только панический ужас, всего-то. Служащий успокаивал ее, уверяя, что ей сейчас подберут самую смирную лошадь. Он по пути бросил ей перчатки и защитный шлем и вывел на свет божий среднего размера палевую лошадку, на вид довольно смирную.       Санса боязливо погладила лошадь по шелковистому боку.       — Она не будет кусаться?       — Да нет, что вы. Рона у нас мухи не обидит. Она сама вас боится. Когда будете проезжать лесом, возле деревьев не спешите, она может испугаться. Она в юности повредила ногу об корень, вот и шарахается теперь. И для забегов больше не годится. А тут народ катать — в самый раз.       Санса с жалостью поглядела на чудесное животное, которое косилось на нее карим, блестящим глазом из-под светлой челки. Она взяла лошадь под уздцы и вывела ее из конюшни. Почти у входа лошадка вдруг занервничала и подала вправо, проходя последнее стойло, где стоял чудовищного размера черный, как смоль, жеребец, злобно раздувающий ноздри.       — А это что за чудовище?       — О, это наш Неведомый. Он у нас диковат, редко кого к себе подпускает. Нам его было сдали на перевоспитание, да хозяин в прошлом году скоропостижно скончался. А вдова продала его нам.       — И как, перевоспитывается?       — Потихоньку. По крайней мере, кусается уже через раз. Его редко выгуливают — из-за норова, вот он и грустит.       Непохоже было, чтобы жеребец грустил. Он запрядал ушами и зафыркал, словно чувствуя, что говорят о нем. Санса спешно увела свою кобылку подальше от опасного зверя.       На улице служащий помог ей влезть в седло. Было страшно, но лучше, чем она предполагала. Есть шанс, что она хотя бы не свалится тут, у конюшен. Тело само отрабатывало знакомый навык, руки знали, что делать. Санса рискнула выпрямиться в седле и тут же почувствовала себя увереннее.       Неподалеку гарцевала Серсея на своем белом Джокере, а Мирцелла кормила свою серую Искру яблоком, терпеливо дожидаясь, когда пухленького Томмена запихнут в шлем и усадят на пони. Бонна осталась дома, и сестра приглядывала за младшим. Джофф с приятелем позировали фотографу на ближнем лужке. Бейлишу, выбравшему рыжую поджарую кобылку, подправляли слишком длинные стремена, Пес куда-то исчез.       Наконец все приготовления были закончены. Томмена усадили на пони, и вся процессия тронулась. Санса старалась держаться подальше от Джоффри, и вскоре оказалась в самом конце. Дети, поначалу тащившиеся рядом с ней, осмелели и ускакали в авангард, к матери. Собственно, вся тревога была за Томмена, Мирцелла же держалась в седле, как прирожденная амазонка. Санса не решилась на подвиги и тихонько, рысцой, не дергая лишний раз пугливую кобылу, ехала, слегка отставая от всех.       Пес так и не появился. Может, он вообще не умеет ездить верхом? В конце концов он телохранитель, а не каскадер. Да и верховая езда, бывшая неизбежной потребностью раньше, теперь превратилась в способ убить скуку для богатых.       Денек меж тем разгуливался. Солнце уже не висело в мутном мареве, а начинало иногда вылезать из-за туч.       Парило очень прилично. Кавалькада впереди весело перекрикивалась, о чем — Санса не понимала. Она продолжала тащиться медленнее всех и постепенно отставала все больше. Мерная поступь лошади усыпляла плохо выспавшуюся Сансу, она почти клевала носом. Ток, ток, ток — дурацкое солнце — хочется прикрыть глаза. Боги, как же хочется спать! Санса почувствовала, что из ослабевших рук выпала уздечка, и резко открыла глаза.       Солнце светило из-за деревьев. Лошадь, потерявшая управление, занесла ее в какой-то лес. Сонливость как рукой сняло. Санса начала судорожно оглядываться.       Не могла она заехать далеко, лошадь шла так медленно, да и задремала Санса буквально на пару минут. Или не на пару? Конца леса было не видно, а слезать Санса боялась: а ну как не сможет потом залезть обратно?       Так, спокойно, телефон! Санса пошарила по узким карманам бриджей, одновременно осознавая, что телефон спокойно лежит себе на втором этаже особняка, на кровати у Серсеи, в заднем кармане джинсов. Видимо, придется слезть.       Санса решила все же проехать чуть дальше, туда, где среди старых шелковиц, усыпавших всю землю вокруг черными пятнами раздавленных ягод, виднелся просвет. Может, там кончался лес, или была просека, или тропинка, что выведет незадачливую Сансу обратно на поле?       Санса легким движением направила лошадь к просвету. Пара секунд — и она выехала на освещенную полуденным солнцем уютную полянку. Санса отодвинула кленовую ветку, и тут все завертелось в бешеном темпе, словно кино поставили на перемотку.       С ветки слетела крупная птица, вроде сойки. Хлопая крыльями и возмущенно крича, она пролетела низко, прямо под носом у остолбеневшей Сансы. Лошадь шарахнулась, испуганная резким звуком и хлопаньем крыльев возле самых ее ушей, встала на дыбы, сбросила Сансу на землю и моментально ускакала в чащу, скрывшись из виду.       Санса лежала на спине, не понимая, что именно произошло. При падении она здорово треснулась попой о кленовый корень, судя по ощущениям, чуть выше копчика — справа уже распухала огромная гематома. Похоже, бриджи она порвала, и теперь сзади, между узким поясом и правой штаниной — там, где обычно бывает задний карман, зияла прореха. К тому же, почему-то саднило лицо — Санса ощупала правую щеку и почувствовала на пальцах что-то липкое. Кровь? От крови на руке Сансу слегка замутило, и она резко сглотнула и села, прислонившись здоровым боком к стволу клена.       Дыши ровно, не паникуй. На лице просто царапина. Сюда бы Арью.       Санса всегда завидовала здоровой толстокожей непробиваемости сестренки. От разбитых в детстве коленок Санса рыдала до тех пор, пока не садился голос — по большей части не от боли, а от обиды и отвращения, которое вызывал у нее вид собственного изорванного мяса. Арья налепляла ей на раны подорожник, чтобы Санса могла спокойно дойти до дома. Сама Санса была не в силах прикоснуться к ранке, не то чтобы промыть ее или налепить заботливо положенный матерью в бардачок велосипеда пластырь. Мама, прежде чем отлеплять подорожник и обрабатывать коленку, нахлобучивала Сансе на голову собственную соломенную шляпу, в которой работала в саду. Санса сквозь дырочки в плетении шляпы, подглядывала одним глазком, как ловко, не морщась, мать промывала под струей воды разодранную коленку дочери, вычищая из ранки камешки и грязь. Через дырочки в шляпе смотреть было не так страшно и даже почти забавно — словно это была игра в волшебный ящик — посмотри в дырочку и догадайся, что за предмет лежит в темной коробке.       Что же лежало в коробке на этот раз? Похоже, Санса опять влипла. Надо было подниматься и идти искать. Лошадь, тропу или, на крайний случай, каких-нибудь людей с телефоном, с которого она бы могла позвонить тетке.       Санса, проклиная себя за то, что никогда не ходила гулять в здешние леса (пару раз ее звали с собой Мирцелла и Томмен, которые каждый день в сопровождении бонны совершали положенный моцион в разных направлениях вокруг усадьбы), потащилась наугад в ту сторону, которая показалась ей светлее других. Поле должно было быть справа.       Санса не прошла и десяти минут, как очутилась на уютной полянке, размером меньшей, чем та, первая. Здесь, на пригорке, на поваленном дереве, сидели двое людей. Мужчина неопределенных лет и парень лет двадцати пяти. Санса облегченно выдохнула и поспешила к ним.       — Здравствуйте, извините, не могли бы вы одолжить мне телефон? У меня понесла лошадь, я упала, упустила лошадь и, кажется, потерялась. Вы не беспокойтесь, я только позвоню своей тете, быстро.       Люди воззрились на нее, словно Санса была привидением. Посмотрели друг на друга. Потом младший, откашлявшись, сказал:       — Да нет у нас никакого телефона. Но мы поможем тебе выйти из леса, бедолажка. Садись рядом. У тебя кровь на лице. Погоди, у меня есть бутылка с водой — надо промыть рану, а то кровь капает на твою красивую блузку. Конюшни тут недалеко, за полем. Сейчас посидим чуть-чуть и отведем тебя туда.       Старший мужчина только кивал, а сам неотрывно смотрел на низкий вырез блузки Сансы, откуда, как сейчас она сама заметила, оторвалась при падении пуговица и теперь виднелась ложбинка между грудей и край серого лифчика. Возле ног младшего она разглядела пустую бутылку без этикетки, явно из-под какого спиртного, сверкающую в лучах пробивающегося сквозь кроны деревьев солнца, как фальшивый бриллиант. Сансе стало не по себе.       — Да вы не беспокойтесь, пожалуйста. Я сама отлично дойду. Поле там, справа, да?       — Ты совершенно нас не обеспокоила. Мы тут отдыхали, расслаблялись на природе. Немного выпивали. Да на тебе лица нет, ты что. Может, ты тоже выпьешь? Парень сунул ей еще одну початую бутылку чего-то мутного, вроде самогона. Санса в ужасе замотала головой.       — Нет, что вы, я не пью. Мне же только пятнадцать.       — Ну не пьешь, тогда не обессудь. Мы сами выпьем. Пятнадцать, говоришь? А выглядишь ты старше, на все восемнадцать. Ты такая красивая…       Санса начинала понимать, что напрасно не прошла мимо. Теперь она сама разглядела справа между деревьев поле, видневшееся вдали.       Зачем Иные понесли ее на этот пригорок? Это тебе не синяк на попе!       Парень, меж тем, глотнул из бутылки мутную жижу и передал бутыль товарищу. Глаза его блестели сальным блеском.       — Ты очень красивая, сама, небось, знаешь. Поди, от парней отбою нет. А у тебя есть кто-нибудь?       — Нет, то есть, да, у меня есть парень. И он очень ревнивый.       — Да ну! А мы с тобой чутка развлечемся, так он и не узнает, верно? Нам редко встречаются такие цыпочки, как ты. Ты не дергайся, мы же не насильники какие-нибудь. Мы по-доброму, иначе — что за удовольствие? Удовольствие у всех должно быть, и у девчонок тоже. Ты расслабься, не паникуй. Ну что ты вся напряглась, малышка? Ты такая красивая, малышка, сиди смирно, не шуми, тебя здесь никто не услышит, лес вокруг. Будешь рыпаться, тебе же хуже…       Рука парня поползла вверх по бедру Сансы, и девочка оцепенела. Было мерзко и страшно. Санса чувствовала тяжелое, воняющее спиртом, дыхание парня на своей щеке.       Ее никогда никто не трогал. Два раза она, больше по глупости, целовалась с одноклассниками в школе, и то дальше коротких неумелых французских поцелуев, прерываемых неизбежным хихиканьем Сансы, не дошло. Теперь же происходило то, про что они с подружками шушукались на скамейках, пока мальчишки играли на школьном поле в мяч. Это было то, про что предупреждали ее родители, когда она вдруг решала идти гулять вечером в центр.       Ее собирались насиловать. И наверняка изнасилуют. Спасать ее некому. Вокруг был лес, вдалеке желтело пустое поле. Санса словно видела себя со стороны — тело не слушалось, а мозг был не в силах сдвинуть с места даже палец, но при этом с бешеной скоростью анализировал ситуацию и слал четкие образы, как моментально проявлявшиеся фотографии, в память.       Другой рукой парень гладил ее по груди, добираясь до пуговиц блузки. Второй мужик встал у нее за спиной, присел на корточки и схватил ее за плечи, жарко дыша в затылок. Пока он сидел сбоку, Санса еще смогла бы, резко вырвавшись, попробовать сбежать. Теперь путь был отрезан.       Санса закрыла глаза. Сейчас бы мамину шляпу. И можно было бы уйти в себя, оставить застывшее тело, заблокировать от гадливости мозг. Это не она, ее тут нет.       Неожиданно ее слух уловил какой-то новый звук. Глухой топот копыт по мягкой земле. Неужели прискакала ее глупая лошадь? Может, мужики отвлекутся на лошадь, и Сансе выпадет шанс сбежать? Топот доносился сзади, с той стороны, откуда пришла сама Санса, а Рона ускакала в другую сторону, вперед. Может, это Джофф принцем на белом коне приехал спасти ее?       Не выдержав напряжения, Санса истерически захихикала. Мужики напряглись, возможно тоже заметив звук.       — Так-так, что это тут у нас? Вы, я вижу, нашли отличное развлечение. Можно присоединиться, парни, а?       Санса узнала скрипучий голос и обернулась. На край лужайки въехал Пес на том самом злом черном гигантском жеребце. На лице его застыло странное выражение — и Санса поняла: он готовится. Серые глаза стали почти черными и горели немыслимой ненавистью. Санса до этой минуты и не поверила бы, что такая ненависть была возможна в принципе. Она силой воли заставила себя взять контроль над телом. Пес едва заметно покачал головой — что это означало, Санса поняла мгновенно: «Не дергайся, жди».       — Ты кто такой? У нас тут видишь, интим, чего ж ты приперся? Езжай себе дальше, друг, не мешай.       — А я, может, тоже хочу поразвлечься. Тебя мама в детстве не учила, что надо делиться?       Пес тихо подъехал к поваленному дереву — и тут Санса почувствовала: вот он, момент! Она резко вскочила. Пес ударил коня каблуками, Неведомый встал на дыбы и стоптал мужика, что был у нее за спиной. Пес протянул Сансе руку и, как куклу, затащил ее на лошадь, сажая перед собой. После чего он ловко ударил вскочившего парня ногой в тяжелом ботинке в грудь и пустил коня галопом через бурелом и какие-то немыслимые коряги вперед, к полю.       Санса дрожала, как осиновый лист. Она не смела даже оглянуться. Через несколько минут они выехали из леса. Вдалеке, в низине, виднелись крыши конюшни. Они и вправду были совсем рядом. Чуть впереди на поле топталась Рона, разыскивая среди выжженной южным солнцем травы последние зеленые побеги.       Сансе стало вдруг дико смешно то, что если бы она просто пошла по прямой от кленового ствола, то пришла бы почти на то место, куда они выехали. Она зашлась в припадке дикого истерического хохота, который вскоре перешел в столь же истерический плач. Санса рыдала, уткнувшись в мягкую гриву Неведомого. Пес остановил коня и, казалось, терпеливо ждал, когда же кончится истерика. Он неспешно слез с коня, отошел в сторону, достал из кармана телефон и кому-то позвонил. Санса сквозь собственные всхлипы слышала, как он тихо говорил, по-видимому, с Серсеей.       — Да, нашел. Нет, в порядке. Она упала с лошади, слегка поцарапалась… Нет, лошадь мы тоже нашли. Отвезу на конюшню, а оттуда — в усадьбу: ссадины надо промыть. Одолжу в конюшне чью-нибудь тачку, потом верну. Нет, вам возвращаться ни к чему. Ничего серьезного… Сами разберемся… Ага… Свезу ее потом в гостиницу. Мне надо возвращаться? Ага, хорошо. Тогда до завтра. Сансу попрошу позвонить из гостиницы…       Санса продолжала судорожно всхлипывать и икать. Пес закурил, глядя в другую сторону, за горизонт, где сероватое небо — солнце уже опять спряталось — переходило в рыжее неровное поле. Пес был одет в белую рубашку и узкие черные джинсы, весь его правый рукав был закапан кровью — ее кровью. Со спины он был вызывающе красив, как какой-то языческий бог. Санса даже всхлипывать перестала. Пес докурил и повернулся к ней.       — Ну что, лихая наездница, пересядешь на свою?       Санса помотала головой. Руки все еще дрожали, и она им нисколько не доверяла. Хватит уже, покаталась.       Пес пожал плечами и пошел к Роне. Взяв ее под уздцы, подвел к Неведомому и зацепил уздечку за какой-то ремешок на седле. Рона послушно встала в хвосте у вороного.       — Ты там нормально сидишь? Может, мне лучше спереди сесть?       Санса и тут помотала головой. Она словно боялась двигаться, опасаясь, что все это ее собственная выдуманная мечта. Резкое движение — и она проснется, вернувшись назад, в лес, в липкий кошмар, к тем двоим.       — Ты, что ль, со страху язык проглотила? Ни слова еще не сказала.       — Спасибо. Вы опять меня спасли.       — Всегда пожалуйста. Только, может, ты уже перестанешь мне выкать? Я уже слишком много раз тебя спасал, чтобы ты продолжала говорить со мной, как с учителем. Ученица ты, должен сказать, бездарная. Мало было Джоффри, так для полноты ощущений ты еще и в лес забралась и нашла этих двух выблядков. Нарочно, что ли, играешь с судьбой? Можно, знаешь ли, и проиграть. Ладно, все, проехали. Поедем на конюшню, отвезем этих двух друзей, а потом я свезу тебя в усадьбу. У меня сегодня — не поверишь! — выходной день, и вот как я весело провожу время.       — Извините. Я не знала, что у вас выходной.       — А, пустое. Так хоть не надо до обеда мотаться с Джоффри и его эскортом. Отвезу тебя в гостиницу и все, свободен. Ты в порядке, кстати?       — Вроде да. У меня эта царапина на лице и еще синяк на спине.       — Дай посмотрю синяк.       Санса покраснела и, слегка развернувшись в седле, задрала край блузки. Пес осторожно дотронулся до ее распухшего бока. Санса охнула, вздрогнув от боли.       — А вот это уже серьезнее. Может, все-таки к врачу?       — Не надо к врачу. Это ведь синяк, просто большой. Приеду домой, в номер, намажусь какой-нибудь мазью.       — И то правда. Здешние врачи вряд ли сделают что-то, помимо этого. Тебе, по-моему, лучше спать лечь. Вид у тебя, честно говоря, не очень. Усталый, в смысле.       — Ага, я так и сделаю.       — Тогда ладно, едем. Ты готова?       — Ага.       Пес легко, птицей — что было весьма неожиданно при его комплекции — вскочил в седло, умудрившись при этом изяществе жеста ее не задеть. Неведомый, словно поняв, что от него требуют, еще до того, как Пес взялся за узду, тронулся с места и быстро перешел на легкую рысь. Рона послушно бежала позади.       — Ты нормально?       — Да.       На Сансу плотным одеялом вдруг навалилась странная усталость и какое-то отупляющее спокойствие. Она откинулась тяжелеющей головой на плечо Пса, почти в полусне. Пес искоса глянул на нее, пытаясь оценить жест, и вдруг приобнял ее правой рукой, перехватив вожжи в левую. Санса, уже засыпая, отметила про себя, что он прижал ее к себе, но очень осторожно, помня о поврежденной ее спине.       Как было хорошо, уютно. Как зимой, в мягком кресле, у камина. Какой чудесный сон… Рыцарь спас ее и везет на верном коне в свой замок… Как в ее любимых балладах… Хоть бы он не кончался… Вот бы спать подольше… Не просыпайся, нет, не просыпайся…       Санса спала, когда Пес через пять минут доехал до конюшни и, спрыгнув с Неведомого, осторожно снял и ее. К ним подошли служащие, которых Серсея уже предупредила по телефону. Пес посадил мирно сопящую Сансу в подогнанную машину, коротко поблагодарил хозяина, пообещав через час вернуть автомобиль обратно, и сел за руль. Пристегнул Сансу. От щелчка закрепляемого ремня Санса вздрогнула, но не проснулась, лишь едва слышно пробормотала: «Не уходи. Я не проснусь, не бойся…»       Пес почесал зудящую, как всегда, когда он нервничал, спаленную бровь. Ничего не скажешь, день удался. И тронул с места машину.       Он подъехал к усадьбе, не глуша двигателя, зашел на участок и направился в дом. Не отвечая на вопросы бонны и горничной, он прошел в спальню хозяйки, забрал оттуда Пташкину майку и штаны с телефоном и забежал на секунду в свою каморку, в которой испуганная горничная как раз заканчивала наводить невиданный доселе порядок. Допитая до половины бутыль вина стояла рядом с мусором. Ну нет! Это, седьмое пекло, его ужин! Пес забрал бутылку и собранную с утра сумку, буркнув горничной:       — Осторожно, возле окна — осколки. Хозяйка в курсе.       — Про что, про осколки?       — Да не про осколки, дура ты, Иные тебя забери! Про девчонку. Пташ… Санса на прогулке упала с лошади, сильно ударилась, и теперь я везу ее в гостиницу. Она в машине, спит. А я тоже сваливаю. Ну про это ты, верно, знаешь. И все, собственно. Счастливо оставаться… Хозяйке скажешь, приду завтра утром. Часам к восьми. Бейлишу — привет! Оставь для него пару осколков — под кроватью…       Пес вернулся в машину. Пташка спала, тихо, как мышь, уткнувшись носом в ремень. Пес включил кондиционер (в салоне стало душно) и тихо повёл машину по проселочной дороге.       Возле вчерашнего фонаря остановился, открыл окно, закурил. Сигарет тоже на завтра не хватит. Надо было в магазин, и еще вина. Или чего-то покрепче. Сейчас отвезет Пташку — и туда. А потом — отогнать на конюшни машину, да побыстрее, чтобы, упаси боги, не встретиться с хозяйкой и компанией, и пешком — обратно в гостиницу. Через лес. Может, ему повезет, и те двое окажутся еще на своем пригорке…       Пташка зашевелилась на сиденье, поджимая под себя ноги в сапогах. Вот пекло, тапки-то ее он забыл. Те, в черную клетку… Тапки…       Впереди была развилка: одна дорога вела к гостинице, другая — на шоссе. Пес бросил на Пташку быстрый взгляд и повел машину в сторону шоссе. На полдороги он остановился.       «Какого Иного я делаю? Чистый бред сумасшедшего… Что за наваждение?»       Не было просто сил даже на то, чтобы дышать. Ее присутствие и мерное посапывание его душили — словно весь кислород доставался лишь ей… Рыжие, с золотым отливом ресницы Пташки задрожали. Пушистые, сияющие своей ровной, чистой линией брови нахмурились, словно Пташка во сне решала особенно трудную задачу. Она опять зашептала опухшими от слез, бледно-розовыми, с кровавой трещинкой посредине, губами «Обещаю…»       Пес резко развернулся и поехал обратно на развилку, а оттуда свернул к гостинице. Там он припарковался поближе, заглушил мотор и пошел разбираться с читающим за стойкой журнал администратором гостиницы. Бдительная Серсея, как выяснилось, позвонила и туда. Администратор кротко предложил Псу забрать свой ключ и заодно ключ от Пташкиной комнаты.       Что они все, сговорились сегодня на каждом шагу искушать его немыслимыми соблазнами? В пекло все!       Пес взял оба ключа, пошел отпирать Пташкин номер, заклинил дверь Пташкиной шлепкой, что нашел у порога, и отправился к машине, за хозяйкой комнаты. Бережно, стараясь, как только возможно, не разбудить ее. «Не просыпайся!» — он бы этого просто не выдержал. «Боги, Иные бы вас побрали, дайте мне какой-нибудь знак, что вы хотя бы иногда меня слушаете», — сделайте так, чтобы она не проснулась, пока он не закроет эту дверь, оставив ключ внутри, на подушке, возле ее щеки.       Пташка вздохнула легко, словно ветерок, ее дыхание коснулось его опаленной щеки. Он поднял ее — тяжелую и теплую, и, почти не замечая ее веса, пошел вперед: через скрипнувшие двери — Пташка нервно вздрогнула и вцепилась в его рукав — через коридор, по грязноватому паласу, мимо с любопытством глядящего на них администратора, прямо к ее двери.       Там он тихонько положил ее на кровать. Пташкино дыханье на минуту прервалось — Пес замер. Она тоненько, по-ребячьи всхлипнув, вновь задышала ровно, отвернувшись лицом к окну. Пес провел рукой по вспотевшему лбу. Вот, все. Почти все.       Он вышел прочь, забрал ее тряпки из машины, снова вернулся в ее номер, положил вещи на кресло, а телефон — на тумбочку у кровати. Туда же ключ. Потом, вдруг вспомнив, вытащил из кармана брюк ее вчерашний лифчик, что подобрал ночью на берегу. Тонкая ткань все еще пахла ей — морской солью, слезами, пряным запахом ее кожи. Так, лифчик тоже на кресло. Он оставил себе только металлическую пластинку, на которую она наступила под фонарем. Формально, он ничего не крал. Просто нашел ее первым…       Он вышел, не оглядываясь, тихо, но плотно закрыл за собой дверь, так, чтобы щелкнул замок. И осел на ковер. Теперь можно было и сдохнуть тут, как и полагается верной собаке.       Пташка за дверью вскрикнула, как раненый зверек. Пес, шатаясь, встал, и зажимая руками уши, побрел в холл. Сумку в номер — хоть тут повезло: его номер в противоположном углу коридора. Бутылку — туда же: по пути купит еще. Пес взглянул на телефон: проверить, сколько времени. На экране высветились три пропущенных звонка от Серсеи. В пекло тебя, вместе с сынком и гостями! В самое последнее — седьмое, то, что заледенело от тоски и запаха белых лилий. У него сегодня загребучий выходной! И он уже начался…