Бремя

      Мишель не могла уснуть, как всегда, уже обыденность для Слышащей. Темные пятна под глазами давали знать об этом. Но ей было плевать на темные пятна, на порванную портупею, волосы, которые, кажется, уже скатались настолько, что напоминали морские узлы, на красные и воспаленные глаза, на все. Или почти на все. У каждого из нас есть свой грешок, верно?       А у этой хрупкой на вид имперки за спиной смерти любимых людей, которые почти каждую ночь мучают ее сознание, заставляя дрожать всем телом, колотиться в припадках на жесткой постели, кричать и просыпаться в холодном поту. Нет, лучше совсем не спать. Или дремать на коне, вдыхая свежий ночной воздух, напоминающий о временах, когда она чувствовала что-то, кроме боли.       Тогда она не видела сны, а Тенегрив успокаивал ее своим присутствием. Этот своенравный даэдрический конь был верен ей, как когда-то был верен прежнему хозяину. Он чувствовал ее волю и, похоже, читал мысли. И сейчас он скакал по выложенной камнями дороге, ведущей в Имперский город.       Дороге, которую она знала лучше, чем собственные пять пальцев. Со всеми ее развилками и ответвлениями. Она могла угадать, где они, даже на целый час закрыв глаза. Но сейчас глаза были открыты — и смотрели в пустоту.       Помутненный взгляд различал длинные и тонкие стволы деревьев, деревню вдалеке и высокую траву, шуршащую от дуновения ветра. Впрочем, ветра почти и не было. Иногда он обдувал бледное лицо, но такое случалось нечасто. Ночь была ясная, и звезды смотрели на всадницу свысока, а полумесяц подсказывал ей путь мягким светом.       «Луна — вот моя единственная подруга», — подумала сквозь пелену привычных мыслей Мишель.       «Врешь, нет у тебя никаких друзей. Даже луна смотрит на тебя с укором за ту жестокость, благодаря которой ты уподобилась злейшему врагу», — с ехидцей ответил внутренний голос.       Тенегрив всхрапнул, девушке снова померещилась какая-то голубая дымка поблизости, которая исчезла так же быстро, как и появилась.       «Еще немного и я сойду с ума», — Слышащая тяжело вздохнула, осознавая собственную ничтожность. «Нужно было делать свое дело, просто делать свое дело. А потом я забыла бы. Про Него. Все это просто растворяется в памяти. Мать Ночи не зря выбрала меня», — пыталась вернуть себя на путь истинный Мишель.       «Глупая девчонка, предыдущий Слышащий умер от твоей же руки. Мать Ночи его не спасла. И тебя не спасет. Ты скорее выкопаешь Его труп и будешь таскаться с головой, как Матье со своей прогнившей мамашей, чем забудешь. Потому что ты слабая. Твое место было дома. Прислуживала бы мачехе, потом вышла замуж за какого-нибудь торгаша, родила ему ораву детей и благополучно умерла, прожив полвека, качаясь на скрипучем деревянном стуле, закутавшись в колючее шерстяное одеяло. Кстати, о головах и о бесчестной мести? Ты сама-то себе никого не напоминаешь?» — не унимался голос в голове.       «Я должна жить. Он бы не хотел, чтобы я умерла», — Мишель стиснула зубы так, что они заболели.       «Ты сама призрак. Взгляни на себя. Ты живешь воспоминаниями, потому как жить тебе больше нечем теперь, когда все мосты сожжены и все глаза выколоты. Все, что тебе осталось — это убийства, ведь ты поклялась служить Ситису».       «Я больше не могу. Это рутина. Бесконечная рутина. Я больше не хочу убивать. Не хочу служить Ей. Я не тот человек. Может быть, я встречусь с Ним в Пустоте. Пусть кто-то сильный духом и телом займет мое место. Я считала Убежище своим домом, когда все они были живы. Но сейчас… Нет. Здесь я чужая», — эта тлетворная мысль сломила ее окончательно. Мишель не видела своего будущего и, может, была права.       «Он не доставляет мучений. Твое сердце просто останавливается», — вспомнила Мишель слова алхимика.       «Не мои. Я не собираюсь травиться», — сказала она в тот вечер, рассматривая скляночки с разноцветными жидкостями.       «А это уж и не мое дело. Мое дело продать», — улыбнулся ей торговец и протянул крохотный флакончик.       И сейчас она вспомнила про яд. «Я не буду биться в конвульсиях, не буду истекать кровью, просто умру, как издыхают собаки и кони, молча и незаметно». Рука нашарила потайное отделение походной сумки — на месте.       Где-то далеко-далеко голос разума, один из множества звучавших в ее голове, твердил: «Что ты делаешь, безумная?!», но девушка не слушала его. Мишель спрыгнула с коня, погладила его густую гриву, щекой прижавшись к горячей морде, он фыркнул, будто понимая, что его хозяйке скоро придет конец, не одобряя, но понимая.       — Все ты знаешь… — прошептала она. Хотелось плакать, но глаза были сухими.       Слышащая поднесла флакон ко рту, непроизвольно читая какую-то давно забытую молитву, обращаясь к Акатошу, антиподу ненавистного Ситиса.        — Прощай, небо, прощайте, звезды и томная луна. Прощай, Темное Братство и ты, мой преданный друг, — прохрипела она, обращаясь к Тенегриву, сверкавшему красными глазами в ночи. Голос пропал, должно быть, от страха, который таился внутри. Глубоко вдохнув в последний раз, она запрокинула голову. Рядом вспыхнуло что-то голубое.       «Опять этот свет. Умереть не даст», — промелькнула печальная мысль.       — Нет… — прошептал сгусток света знакомым голосом.       Флакон упал в траву, но было уже поздно. Там больше ничего не осталось. Глаза девушки чуть не выпали из орбит, ноги подкосило. Она хотела сказать что-то, но язык онемел. Действие яда уже началось. Призрак приобрел форму человека. Он стоял над ней, тоскливо опустив голову.       «Люсьен!» — хотелось закричать, но уже не то что говорить, думать было очень трудно.       — Зачем? — наконец сказал он с таким сильным упреком, что чувствовался даже в потяжелевшем воздухе. Призрак склонил колени рядом с девушкой. Она хотела что-то сказать, но не могла, изнемогая от бессилия. Из широко открытых глаз градом катились слезы. Это были последние минуты.       «Зачем? Зачем? Зачем?» — отзывалось эхом в голове. Мишель не хотела умирать. Тенегрив вдруг встал на дыбы, заржал и исчез в облаке дыма. Но она этого не видела. Светлые глаза смотрели прямо в темное небо, с которого стремительно падала яркая звезда, и в них застыл ужас. Ужас от того, что натворила.