Witchery

У Ванды внутри сломанные часы с выкорчеванными до основания стрелками — болезненно красноречивое напоминание обо всем случившемся. И проржавевший часовой механизм, который никогда больше не заведется, только внутренности разве что все отдавит. Ванде плевать. Даже если после этого ей придется харкать кровью и скулить до гула в ушах — лучше так, чем сосущая пустота, разрастающаяся во все стороны. Ванда устала от этой пустоты, а остановившиеся стрелки, — указывают ровно полночь, — давят ей на виски своей неподвижностью. Она вскидывает ладони вверх и просит лишь об одном — помочь ей отсчитать все часы и минуты назад, до момента, где осталось ее сердце, и позволить поселиться там навсегда. Но никто не вторит ее молитвам, а стрелки стоят, как были, замуровывая ее в одном-единственном мгновении: шальная пуля в живот брату и красные всполохи боли из собственных рук. Вот они — ее настоящее, прошедшее и будущее. ~ В историях о ведьмах всегда есть место свечам. Ванда знает, она читала: до сих пор помнит пухлую книгу с позолоченно тисненными буквами, черт знает как попавшую ей в руки. Та стала ей верным спутником на долгие годы, пока однажды вдруг не пропала: Ванда думает, что это кто-то в их селении позарился на нее. Было очень жалко. Истории о ведьмах уже тогда занимали ее, еще не знавшую своей истинной сути: магия, ритуалы, свечи. Свечи почему-то особенно сильно врезаются в память. Ванда понимает, что она ни чем не хуже тех ведьм. Заполняя собой каждый угол, темнота нападает на ореол света в глубине помещения, и, разбиваясь, отступает и собирается в густые клубы. Тени размазываются по полу тонким слоем, подрагивая в такт трепету свечного огня. Двенадцать — Ванда снова и снова пересчитывает их, тощим пальцем выводя в воздухе фигуры, и тянется за последней. Чертова дюжина: Бог ее не слышит, так, может, хоть чёрт до нее снизойдет. Фитиль горит жадно, будто плавясь в объятиях пламени — Ванда шипит, когда воск касается ее кожи. Круг огня замыкается, и Ванде почувствовать бы себя королевой на троне, но она ощущает себя скорее солдатом в кольце врагов. Безысходность давит тяжелым грузом, заставляя ведьму давиться ею, как клубом дыма, а зеркальное отражение ловит горькое отчаяние во взгляде. У Ванды надежда одна, подпаленная со всех краев, но она есть, и девушка цепляется за нее, как за спасительный круг: если она иссякнет, ведьма сгорит следом за ней. ~ Холодными губами звучат горячие слова. Ванда прижимается лбом к окну и много и часто говорит, будто молится каким-то своим богам. Богов у нее нет, — уже нет, — потому что если б были, не позволили бы ее брату умереть. Поэтому теперь нее есть только она сама; и сила Хаоса, живущая в ее жилах. — Я спасу тебя, спасу тебя, спасу тебя. Верну тебя миру и самой себе, веришь? Ванда не раз слышала, что вернуть мертвых нельзя, но сейчас ей все равно. Когда дело касается брата, она слепа и глуха — он затмевает собой все остальное. — Верну. Понимаешь. Чего бы мне это ни стоило. ~ Часы на стене бьют полночь, и стрелки замирают; сердце наоборот ускоряет свой ход. По венам, как пожар, разливается магия, заставляющая Ванду в первое мгновение поморщится, но она сжимает ладони в кулаки так, что кости проступают на запястьях, и прикрывает глаза. Вскидывает голову вверх, когда чувствует вспыхивающие под сомкнутыми веками фейерверки — холод вокруг сменяется непривычным жаром. Ванда начинает говорить. Сначала тихо: горячий шёпот вспарывает тишину тысячей терпких звуков. Они слетают с языка ведьмы быстро-быстро, будто она боится, что не успеет сказать всё, и касаются свечного пламени. Пламя трепещет и расставляет для них сво объятия. Ванда рычит. И рык звучно врывается в темноту, на мгновение затмевая все оставшиеся тихие звуки. Последние обретают свой голос почти моментально, следом, и пламя взметается ввысь. Ладони обжигает магией. Звуки полосуют Ванде по горлу, вырываясь наружу, чтобы смешаться со жгучими красными сгустками. Ванда начинает задыхаться, но голос ее не утихает; подавляя желание выхаркать все слова, Ванда начинает петь. Красные сгустки танцуют рядом, легкой сетью оплетая свою хозяйку. Пламя тянет к ней же, но Ванда его не чувствует — она горит и без него: горят легкие, горит ее кожа, проступая волдырями, воспаленное сознание тоже горит; медленно, но верно тлеет рассудок. Она — сгусток магии, магический пожар, если угодно. А губы все холодные, как тогда. — Пьетро, прошу тебя, вернись ко мне! Ее голос срывается на крик и прорезает магический кокон. Ванда тяжело дышит, утыкаясь взглядом в одну точку — в висках и венах у нее стучит кровь. ~ Серьезные ритуалы всегда требуют жертв — кровавых жертв, не так ли? Ванда уже давно дала сама себе ответ на этот вопрос. Она ведет острым лезвием по руке, от запястья до самого локтя: линии ровные, аккуратные и болезненно жгучие, а кровь в них такая же алая, как отблески магии в глазах. Может быть, это кровь отражается в них. Ванда не чувствует боли — она вообще едва ли что-то чувствует, помимо всепоглощающей жажды увидеть брата вновь. Жажды, которую лишь кровь может утолить. «ПЬЕТРО» — выводит Ванда и смотрит на свою руку не мигая, пока кровавые реки стекают на пол, стирая линии жизни с ее ладоней, а потом прижимается к имени губами. — Пьетро, — шепчут они, кровавые и по-прежнему ледяные. — Пьетро, — застревает во рту, застывает во взгляде и в воздухе. «Пьетро», — и лужица крови вокруг тела его младшей сестры, Пьетро, — и застывшие на часах стрелки. Ванда, — и навеки сломанный часовой механизм.