Witchery

В прошлом Ванда чувствует себя живой. Петра заливисто смеется рядом, вскидывая голову вверх, — кто-то подумал бы, что движение надуманное, наигранное, но Ванда знает, что это не так, — и позволяет своим снежным волосам рассыпаться по плечам. Она вся такая живая, подвижная — сгусток энергии, пульсирующий под кожей и пробивающийся наружу. Буря (снежная буря) или порыв ветра — наскоком и мимолетом. За ней не поспеть. Сравнивая сестру с собой, сбившейся на кровати почти в комок, Ванда сама удивляется, насколько она сама другая. — Боже, он был уверен, что я с ним флиртую, — тараторит Петра и снова смеется. Морщинки скапливаются в уголках глаз, а белоснежные зубы сияют (говорят, голливудская улыбка), и она снова кажется почти придуманной, но это не так. Это все эмоции у Петры такие, словно бы напоказ, наружу резким потоком, через край, будто она актриса, которая отчаянно переигрывает. Но это и нравится Ванде в сестре, потому что она сама прячет эмоции в кулак, боясь, что плотину однажды прорвет. — Я удирала со всех ног. Петра морщит нос и поправляет прическу, а потом присаживается на корточки рядом с сидящей на кровати сестрой. — Ванда, — она говорит внезапно тише, чем прежде, и в ее голосе словно слышится нечто, напоминающее беспокойство. — Ты думаешь, что я засранка? Не надо было с ним так поступать? Ванда протягивает руку вперед, чтобы поправить белый локон и тепло улыбается, качая головой. Она не считает сестру засранкой, просто не может. Даже если другие с ней поспорили бы сотню тысяч раз. Она любит сестру такой, какая та есть; с этой ее неугомонностью, быстрой речью и активной жестикуляцией, немного пренебрежительным отношением ко всем окружающим (но только не к ней). Она любит сестру, несмотря ни на что, потому что ведь в этом и заключается понятие «семья»: просто любить, ценить и беречь. У Ванды с семьей вообще плохо: приемные родители погибли, а настоящих они с Петрой никогда и не знали, и они вдвоем — единственное, что есть друг у друга. Ванда не знает, как бы она выжила в этом мире в одиночку. Петра хватает ее за запястье и уверенным, но мягким движением, тянет на себя, едва не стаскивая с кровати. Ванда нехотя, но поднимается и следует за сестрой, когда та ведет её к большому зеркалу в пол. В его отражении тут же возникают две девушки: в бордовом и белом, похожие, как одна. — Мы с тобой почти одинаковые, — веселое замечает Петра, будто это нечто новое для них обеих. — Перекрасить тебя в блондинку, и будет совсем один в один. — Она взбивает свои локоны. — Или лучше меня в брюнетку. Как думаешь, мне пойдет? — Она берет в руку одну из прядей Ванды, тоже закрученную, но не так туго, как у нее самой, и прикладывает к лицу. — Тебе бы очень пошло, — тепло говорит Ванда и снова оборачивается к зеркалу: вот они — близнецы, одна душа в двух телах. Навеки повязанные вместе. В настоящем Ванда щурится, смотря в большое зеркало в пол, потому что к глазам подступают непрошеные слёзы. Она вглядывается в зеркальную глубину и на мгновение ей кажется, что она видит там фантом — девушку в белом, похожу на нее как две капли воды. Но, конечно, никого там нет. Ванда смаргивает слезу. В настоящем Ванда чувствует себя мертвой. Она задергивает зеркала чёрными тканями, забывает, что значит улыбаться, никогда не носит белого. И понимает, что от ее души осталась лишь половина.