Каюсь

      Бывает такое, что вспышка гнева накрывает подобно цунами, заставляя вены едва пропускать быстрый поток крови, норовящий лопнуть их. И ты невольно ранишь дорогих тебе существ.       Особенно, если это самое важное для тебя существо, единственное родное во всем мире, а особенное, потому что носит в жилах твою кровь.       Из-за своих амбиций я теперь навсегда потерял тот смысл, заставляющий жить, дарующий жизнь. Даже если я магически смогу вернуть его в род, то заставить не имею права.       А он не согласится…       Уж я-то знаю. Эту его черту он унаследовал от меня: гордость на грани упрямства.       Я присел за письменный стол, блуждая взглядом по кабинету. Каждая деталь: мебель, ковры, содержимое шкафов — все кричало о надежности и силе. Я поставил локти на такой же массивный стол и сцепил пальцы в замок.       Магический откат ослабил не только Леоно, но и меня, причем в равной степени. Дворецкий принес вина, и я топил в нем своё запоздалое сожаление. Неизвестно, где мой сын, да и не пойду я его искать — без толку.       Повинуясь порыву, я переместился в его покои с бокалом в руке.       Спальня ничем не отличалась от моей, но каждый предмет тихо напоминал о нем, даже слабый запах весенней травы все ещё витал в воздухе.       На кровати белел листок, и я предположил, что это прощальная записка.       «Наверняка всю страницу исписал красноречивой бранью и упрёками в мой адрес».       Но предположение ложное — это я понял, как только перевернул бумагу. На старом, уже изрядно потрепанном листе написан портрет моей покойной жены, ушедшей к Владыке так давно, что я и не смог вспомнить. Портрет, написанный… Моей рукой.       Грустная улыбка собирала морщины на лице. Наверняка этот оборванец залез в архив и нашел там давным-давно запрятанную картину с несколькими другими мелочами.       Я душой чувствовал, что тот год был годом самым цветущим для её молодости и красоты, поэтому хотел запечатлеть возлюбленную. Мари даже обижалась на то, что я часами пропадал в мастерской.       Её невероятные глаза стояли перед моим собственными, стоило только захотеть их увидеть. Портрет вышел таким живым, что казалось, частичка её души осталась в том самом холсте, изрисованном красками.       Годы прошли, но сквозь камень из мура пробивались ростки чувств, казавшихся позабытыми. Скупая слеза скорби рассекла веко и щеку, убегая за ворот. Я почувствовал себя постаревшим на сотни лет разом.       А старческое сердце не может выдержать столько печали.       И, словно услышав плач души, явилась Она. Легкий белый туман окружал её, светящуюся слабым сапфировым светом. Такая же, какой и была: цветущей и воздушной. Наверное, она прилетела с синей Луны.       Словно юная нимфа, она звала меня, пела и завлекала приятной улыбкой. Таинственная… Я так любил в ней эти черты. Она приглашала — и я откликнулся на зов, пошел вперед, роняя бокал на пол.       Виноградный напиток расползается темной лужицей на ковре, но я потом прикажу, и слуги все уберут. Всё потом, потом…       Я тянул к ней руки, но не мог прикоснуться. Но я знал, что нужно сделать, чтобы исправить это. С некоторым трудом перебросил ноги через каменные перила.       Впереди меня расстилалась зелёная долина, в которой был слышен смех: звенящий женский и мой, низкий юношеский. Я видел наши игры, эпизод за эпизодом.       Я тогда понял, что зря артачился и не хотел жениться. Я уже держал за руку свою прекрасную молодую жену и сделал шаг вперед, навстречу молодости, синему небу и дыханию природы…