Whoever I sang for (One) The Song of Changes

(Какая чарующая иллюзия)

Можно было догадаться, что для нашего ‘непримечательного’ и ‘рядового’ парного свидания мой партнёр выберет помпезное место с шедевральной кухней и безукоризненной киношной атмосферой, чтобы попасть в которое в прежние времена мне нужно было бы подсуетиться как минимум за полтора столетия до желаемой даты. И отписать душу своего первенца в качестве платы, наверное. На наших сегодняшних компаньонов, удачно прибывших одновременно с нами, локация произвела впечатление: Дэн высказал своё одобрение в свойственной ему простосердечной манере, а Броуди оглядывал всё вокруг с довольной широкой улыбкой, ненавязчиво и полусерьёзно выговаривая своему бой-френду, что тому следовало бы держать марку и тоже чаще водить его по столь презентабельным местам. В столовом помещении, каждый столик располагался на мудром отдалении от соседних, давая гостям ощущение приватности без полного обособления. Дэнни и Броуди первыми заняли места за нашим столом, последовав за образцово доброжелательным метрдотелем; моему понятному намерению сесть подле старого друга самым естественным образом помешал Себастьян, услужливо отодвинув для меня четвёртый стул, что разместился напротив Броуди. На мой вопрошающий взгляд, сожитель ответил блистательной улыбкой и кивком вниз, убедительно за себя говорящим. Но окей, это, вероятно, подпадало под заранее согласованную просьбу Смайта держаться исключительно рядом с ним? Я отозвался сдержанной благодарностью за никому не нужную галантность и опустился на предложенное место. Наши спутники не заметили заминки, и весь этот – в теории приятный – вечер, понемножку раскачиваясь, начался. Броуди, заблаговременно поставленный в известность о печальной судьбе “Irish cream” и его владельца, а затем и Шугар, из уважения к моим чувствам не поднимал трагедии в нынешнем разговоре, а если и поминал имена моих почивших друзей, то исключительно в позитивном, сентиментально тёплом ключе. Броуди, в принципе, был собеседником что надо. Беседа протекала легко и будто даже непринуждённо, в основном именно его стараниями, а также благодаря обаянию и врождённому сладкоречию Смайта. Дэнни по природе своей был не слишком говорлив, он всё больше качал головой в лад словам возлюбленного и отпускал непритязательные шуточки время от времени. Я же слишком наслаждался неиссякаемым потоком хороших новостей и милых мелочей, о которых спешил поведать Броуди, чтобы пытаться делиться байками о собственной жизни. Да и что я мог сказать хорошего? Вряд ли во время рассказа Уэстона о множестве новых друзей можно было бы незатейливо вставить в разговор, что мне пока нельзя без нотариально заверенного письменного разрешения оставаться наедине с приятелем, потому что Себастьян тут опасается, как бы мы двое не сбежали куда-нибудь в Южную Америку, а остальное моё окружение и вовсе оказалось разогнано. Или поведать со светским видом о своих (можно сказать, повторно одобренных Смайтом намедни) планах отправиться обивать пороги вышестоящих лиц, дабы попросить о срочном вмешательстве и любой помощи. Всё это находилось где-то вовне существования Броуди. Как и должно. Он ведь заслуживал лучшего. Весёлого и оптимистичного. Такого рода настроений мы вчетвером и придерживались. Чем больше проходило времени, тем расслабленнее выглядел Себастьян в компании товарищей. Трудно было судить, являлось ли это постепенное успокоение наносным, чисто для моего блага, или же искренним, но хотелось верить, что парень, видя воочию отсутствие даже намёка на остатки романтического интереса ко мне Броуди, действительно приходил к логичному выводу о том, что никакой опасности для нас мой бывший не представляет. Смайт не верил моим уверениям, так может наглядное свидетельство убедило бы его? Посреди очередного незамысловатого разговора, однако, воспользовавшись сменой блюд, Броуди, больше для проформы, легонько хлопнул ладонью по столешнице, что гарантировало паузу и всё внимание, направленное на него. Посмотрев на Себастьяна и Дэнни, он провозгласил улыбчиво: - Прошу простить. Мы с Куртом отлучимся ненадолго в комнату для джентльменов. Постарайтесь не скучать без нас слишком уж сильно. С этим, он встал и, обогнув стол, потянул меня за манжету за собой; Дэнни, как всякий адекватный человек не найдя в происходящем ничего проблемного, тут же возобновил какую-то забавную байку. Смайт даже не потрудился сделать вид, будто увлечён повествованием. Его преимущественно миролюбиво заинтересованный, но подозрительно зоркий взгляд, следовал за нами, пока мы не скрылись из виду. Ощущать его спиной было отдалённо неприятно, как если бы существовал некий повод усматривать в нашей краткой совместной отлучке тайный мотив. «Мы не номер в мотеле с почасовой оплатой втихаря сняли, ради всего на свете, – рационально высказался мой внутренний голос, напоминая отказаться от исподволь навязываемого чувства стыда. – Это просто пара минут в уборной. Такое в порядке вещей». Кроме того, весь вечер Себастьян ведь, как и обещал, держался крайне порядочно, ни словом не выдав своего заведомо негативного отношения к моему экс-бой-френду, так что я решил позволить себе лишний раз не беспокоиться раньше времени о неприятностях, которые в кои-то веки имели хорошие шансы НЕ произойти. Смайт дал мне слово, что не будет вредить Броуди, что воздержится от агрессивных проявлений своей ревности и беспочвенных опасений, и пока мне удавалось ему верить. С самого начала встречи, глядя на старого знакомого, я неизменно видел его невредимым, дышащим, целым. В полном цвете, так сказать. Былые страшные видения отмечались сознанием лишь смутно, почти даже не наслаиваясь на картинку реальности, как незаметный глазу фильтр для фотографий. Нынче, к счастью, чья-то гибель была лишь малой вероятностью, а не неотвратимой будущностью. И с вероятностью? я мог работать. Удостовериться, что она исключительно таковой и останется, никогда не воплотившись. В хорошо освещённой, идеально чистенькой уборной кроме нас никого не было. Вместо того чтобы направиться к писсуарам или пустым кабинкам Броуди просто остановился в центре комнаты и осмотрелся, как будто прикидывал метраж. Пока он молчал, мне как-то само собой мельком пришло в голову, что, если припомнить, то энное количество месяцев назад в последний раз вот так вдвоём мы сбегали в какую-то уборную, чтобы… тоже не использовать по прямому назначению. До серьёзного дела, конечно, не доходило – не такой я человек, чтобы даже после череды коктейлей чувствовать себя достаточно раскованно и распалёно для занятия сексом в публичном месте (да с далёкими от идеальных санитарными условиями, к тому же). Но Броуди тогда не жаловался: полчаса страстных и весёлых поцелуев безо всякой дистанции и с характерным блужданием рук в номинально запертой тесной кабинке могло быть ради разнообразия неплохой прелюдией для завершения бурной ночи дома. Воспоминания не вызвали никакой неловкости – лишь размытое ощущение отдельности от них, словно в том тривиальном, очаровательном в своей простоте эпизоде участвовал какой-то другой Курт, - и я лишь улыбнулся Броуди, несколько сдержанно, но тепло. Тот, удовлетворённый чем бы то ни было после поверхностной инспекции помещения, повернулся ко мне и, заметив мою улыбку, ответил тем же. Затем он занял место у ряда овальных зеркал, свободно опершись о край массивной раковины и слегка вытянув ноги. Его комфортная поза предполагала, что Броуди настроен на относительно продолжительную беседу здесь, без компании, но пока он молчал, просто глядя на меня своими живыми глазами. - В чём дело? – полюбопытствовал я спустя ещё с полминуты тишины. «Если так продлится, Себастьян, чего доброго, и впрямь решит, что мы тут нацелились на нечто неподобающее. Ему дай повод вообразить худшие сценарии». Броуди пожал плечами: - Скучал по тебе, только и всего. Нет, серьёзно! – он коротко поднял ладонь, прося не прерывать, и я не дал любым своим сомнениям быть озвученными. Судя по всему, Броуди действительно требовалось выговориться. – Не подумай, Блестяш, я не подкатываю, ничего такого. Я в курсе, что этот поезд давно ушёл, и с моей стороны было бы чистейшим свинством требовать от тебя какого-то второго шанса. Кроме того, я прихожу сейчас к пониманию, что всё, через что я прошёл, и даже печальный факт, что на этом пути я потерял тебя, всё это – вело меня к Дэнни, за что я благодарю судьбу каждый день. Но ведь то, что мы с тобой уже не вместе, не значит, что я забыл, какой ты чудесный! Ты всегда делал мою жизнь лучше, Курти, и с самого нашего расставания мне тебя ужасно не хватает. Я, наконец, чист, и нашёл своё место в мире. Как считаешь, мы могли бы стать настоящими друзьями теперь? За всю эту прочувствованную речь Броуди ни разу не отвёл от меня честного взгляда, полного надежд. Это была одна из тех душещипательных и важных тем, от которых, я знал, парень отдарится шутками и дерзким смехом, ответь я отказом. Ради моего блага и восстановления своего спокойствия, он бы отрёкся от своих слов и их серьёзности. Но это лишь потому, что поднятый вопрос имел для него реальное значение. - Конечно, мы можем, Броуди, откуда неуверенность? – улыбаясь, успокоил я, и из его плеч ушло едва заметное напряжение. Он благодарно кивнул мне, и я продолжил. – Ты себе даже не представляешь, как мне важны хорошие друзья сейчас. Будь добр, позаботься там о себе, и держись на связи, ладно? - На самом деле, я мог бы задержаться ненадолго? – задумался парень спонтанно, отталкиваясь от раковины, чтобы пройтись несколько раз туда-сюда, за чем я растерянно наблюдал, удивлённый таким поворотом беседы. – Дэнни из-за работы нужно возвращаться в обязательном порядке, но я могу позволить себе остаться на пару лишних недель. Ручаюсь, он не будет возражать, он знает, какую роль ты сыграл в моей жизни тогда, и как ты важен мне. Мы с тобой могли бы пообщаться подольше. Сходили бы куда-нибудь, наверстали упущенное время… Эта его задумка меня, мягко скажем, встревожила. Я рассчитывал, что мне придётся выступать буфером лишь несколько дней, пока Броуди с Дэнни гостят в Сан-Франциско. Но если мой бывший планировал расширить своё пребывание в городе, пусть даже с самыми невинными намерениями? Риски возрастали стремительно, потому что Смайт – у-у, Смайт придёт в восторг от подобного известия. Со своими территориальными замашками, он ведь вполне мог ошибочно расценить это, как неприкрытое посягательство. Не знаю, с чего бы вдруг, разумеется, но определённо мог. Он обязательно учуял бы в абсолютно дружески ориентированном Броуди какую-нибудь угрозу – определил бы с помощью прогнившей дедукции или же уловил выборочно настроенным шестым чувством, кто его разберёт. Но итоги в любом случае оказались бы плачевными. Освещение в комнате уже не казалось просто качественным – яростно било в глаза, сбивало с толку. Я инстинктивно прижал руку к засаднившему горлу, мечтая иметь возможность убедиться, что трахея не была передавлена на самом деле. Коротко откашлявшись, я отозвался, скрыв волнение: - Может, для меня эта идея и хороша. Я был бы только рад заполучить тебя сюда для беспрепятственного общения – тоже скучал по тебе, Бродс. Но с моей стороны это было бы проявлением эгоизма. Боюсь, Дэнни всё-таки сильно расстроится, узнав о твоей задержке. - Это да, – кивнул тот, вздыхая с лёгкой улыбкой. – Я тоже буду переживать. Мы очень друг к другу привязаны. И пока ещё ни разу не оказывались в разлуке. Я не ответил, давая время всему этому уложиться у приятеля в голове; направился к раковине, отрегулировал воду. Мы собирались покинуть уборную, следовательно, несмотря на отсутствие большой необходимости, стоило вымыть руки. Одно из нерушимых правил. Броуди усмехнулся, наблюдая за моими действиями, а затем деловито присоединился, встав у соседней раковины. - Эй, Курт? – обратился он, уже выключая воду. Я передал ему несколько бумажных полотенец. - М? - Ты счастлив? Этот вопрос даже не особо-то застал меня врасплох. В последнее время, кажется, куча народа задавалась им в той или иной форме, но только в редких случаях им было дело до честного ответа. Броуди же составлял впечатление одного из этих исключений. - Я к тому, что Себастьян – впечатляющая персона, он кажется действительно выгодной партией, и не секрет, как он относится к тебе – такое невозможно не заметить. – Прокомментировал парень, пока я, прикусив изнанку нижней губы, искал безопасный (для него, в первую очередь) выход и из этой непростой дискуссии. – Ты вроде тоже, по большей части, выглядишь довольным его обществом. «Стараюсь», мысленно откланялся я перед публикой. - Просто иногда… – Броуди не закончил мысль, подержал её в себе ещё немного. – Я заметил кое-что. Мы встречаемся все вместе только второй раз, и, конечно, я не могу с уверенностью ничего утверждать. Но случается… ты как бы и улыбаешься, и всё хорошо, но уже в следующую секунду что-то будто смещается в фокусе, хотя ничего конкретного не случилось, и ты весь подбираешься, словно ждёшь объявления войны. - Это пустяки, – уверил я, не хлопая приятеля по плечу – только улыбаясь ему через зеркало. Даже без свидетелей только лучше, чтобы было так. Бесконтактно. – Тебе кажется. На деле, всё гораздо прозаичнее. - Как? – настаивал на конкретике Броуди. - В порядке. Перестань переживать. Я первым шагнул к двери, но парень ненавязчиво поймал меня за запястье, тут же отпустив. Не сдавая позиций, я обернулся к Броуди с терпеливой теплотой в выжидающем взгляде, и тот развёл руками: - Вряд ли у меня выйдет, знаешь ли. Перестать. Мне ведь не всё равно. - Да брось, Броу… - Ты забываешь, что мне уже доводилось видеть тебя в неудачных отношениях, Курти, – торопливо прервал меня он. – Кто как не я способен распознать признаки. Однажды жила-была славная девочка, которая тоже такое умела. Распознала и бесстрашно бросилась меня спасать. Когда её тело выловили из океана, некому было опознать ЕЁ, и никем не востребованные останки кремировали и погребли за счёт государства. А вторая девочка, с верным сердцем и схожей способностью к распознаванию этих злосчастных признаков, дала мне кров в самый трудный час. Её пепел с почестями насильственно вернули на землю предков, далеко-далеко от меня. Вот и сказке конец. Так что, не-а. Нет. Я ещё все путаницы с Хантером и Дьюком даже не разрешил толком. Мне совершенно не хотелось, чтобы Броуди знал даже часть правды, волновался обо мне, пытался вмешаться. Сродни чёртову курению, беспокойство за меня и желание помочь вредили здоровью и, в конечном счёте, жизни людей. - Ты обознался, со всеми бывает, не придавай значения. Давай возвращаться, – сказал я, с тщательно возведенной жизнерадостной улыбкой, – пока они там в ожидании нас не пустили корни и не покрылись мхом. Броуди вздохнул не вполне пока убеждённо, но с подсознательным желанием поверить моим уверениям в том, что всё просто замечательно, и покладисто пошёл со мной обратно в залу. Смайт, явно карауля наше возращение, оказался на ногах, стоило нам появиться в поле зрения. - А вот и вы, услада для усталых глаз, – радостно возвестил Дэнни, тоже живо вскакивая ненадолго, когда мы приблизились. - Мы уже собирались высылать в вашу сторону поисковую группу, – прицельно глядя на меня, пошутил Себастьян, после чего проворно сделал движение к тому, чтобы отодвинуть для меня стул. Опять. Джентльмен, чтоб его. Я, тоже успев в этот раз уцепиться за металлическое основание спинки, воспрепятствовал перемещению стула без моего участия. Мы уставились друг на друга. - Себастьян, – образцово улыбаясь, я негромко «напомнил»: – Я умею самостоятельно садиться, честное слово. – Ни один из нас не отпустил проклятый стул. – Расслабься, дорогой. Все и так знают, какой ты галантный. Оставь. - Я в своё время тоже пытался выкидывать с ним подобные трюки, типа открывания дверей, – смешливо «поделился опытом» Броуди, уже по-человечески сидящий вместе со своим избранником, имитируя преувеличенное сочувствие к Смайтовым страданиям. – Думаешь, это оценили? Не тут-то было! На меня просто обрушили вековой феминистский гнев. - Затворись-ка. Ты отлично знаешь, что нельзя т... – «Стоп, стоп, стоп». – Ни черта. Это слишком обширная проблематика, а я слишком трезв, чтобы пытаться спорить с тобой в очередной раз о её тонкостях. – Огрызнулся я, больше нервничая из-за всей нелепой ситуации в целом, нежели реально сердясь на несерьёзный подход Броуди к вопросу. – Особенно из-за мелочи. Мы не будем омрачать вечер. Да, Себастьян? Тот, сознательно проигнорировав как ремарку Броуди, так и мою переадресацию колкости в его сторону, продолжая сверлить меня выразительным взглядом, мгновенно ухватился за то, что играло ему на руку. - Раз это такая мелочь, Ангел, ты уважь меня разок, – просительно улыбнулся он и подмигнул. – Дай немного поухаживать, а? Размышляя рационально, было действительно несколько странно раздувать конфронтацию из-за дурацкого стула. Если бы дело было только в нём… Оглядев позабавленные лица наших спутников и вновь вернувшись к решимости в глазах Смайта, я понял, что нахожусь в меньшинстве; нарочно заставив себя расслабить стиснутые пальцы, я позволил довольному парню помочь мне с удобством усесться. Сколько бы я ни твердил себе, что, по логике же, это сущий пустяк, совершенно не стоящий и секунды переживаний, неприятное послевкусие осталось: я вынужден был «проявить мудрость» и уступить. И, в конце концов, разве это не всегда был я? Стоило бы уже привыкнуть к ощущению униженности, лишь подогревающему ненависть к себе. Дэнни тут же весело принялся рассуждать, что вся эта галантность в Себастьяне, должно быть, позёрство, и что дома, дескать, он наверняка только полёживает без дела с банкой пива и пультом в руках, заставляя меня трудиться ему во благо от зари до зари без продыху. Смайт, паясничая в ответ, принял позу попранного достоинства, сетуя на злостную клевету, и Броуди хохотал. Для окружающих, это был самый незначительный эпизод. Шутка. Да. Чем ещё могла являться моя ежедневная, постепенно проигрываемая, бессистемная и безнадежная борьба за остатки оригинальной самости, кроме шутки? - Шестнадцать минут, – подавшись ко мне, тишайшим шёпотом вменил Смайт, воспользовавшись отвлечением наших друзей, что ударились в несерьёзную мелкую перепалку на тему домашнего быта уже меж собой. – Чем, чёрт его дери, можно заниматься в общественной уборной столько времени, хотел бы я знать. У него проблемы с кишечником? Я глубоко вдохнул, не позволяя себе утратить спокойного вида, и тоже придвинулся к нему, чтобы ответить, для пущей важности тронув кончиком своего носа его, стратегически умиротворяющим коротким касанием: - Ты цепляешься, Себастьян, и изводишь, прежде всего, себя самого, а чего ради? Мы не совершили никакого преступления. Немного… прошлись по улице воспоминаний, только и всего: мы не нарочно тянули время, так получилось. Ты должен мне доверять хоть капельку. Смайт со столь близкого расстояния мог глядеть мне в глаза только поочерёдно в каждый, но, должно быть, это лишь помогало быть более уверенным в том, что пряталось в глубине взгляда. Чтобы прибавить себе убедительности, я снова плавно коснулся его носа своим раз-другой, и уголки губ Себастьяна сами собой дрогнули, а затем на его лице предсказуемо возникла улыбка, с которой он даже не пытался бороться, концентрируясь на былой сердитости. Кто вообще может выглядеть мрачно и зло во время ‘эскимосских поцелуев’, ха? Успех миссии обеспечен. - Извини, что заставили поволноваться, – закончил я шёпотом. - Ерунда, – великодушно отмахнулся Смайт, откровенно упиваясь инициированной мной близостью. - Найдите комнату, вы двое, – смеясь, предложил Дэнни, прерывая момент, слава всему. Мы с разной степенью охоты подались в стороны, и, выпрямляясь на своём сидении, я поймал направленный на нас обоих задумчивый взор Броуди. Кажется, его опасения за меня успешно рассеивались. Это ли было не здорово. - Точно, Ангел. – Деланно ярко зажёгся энтузиазмом Смайт. – Бросим этих зануд на произвол судьбы и поищем себе уединение, м? И, главное, счёт оставим на них? - Вот он, Себастьян Смайт – Романтик, каким мы его знаем и любим, – покивал я, и все засмеялись. На секунду можно было даже представить себе, будто мы все тут были добрые друзья, без лишних напрягов проводящие время вместе. Какая чарующая иллюзия. После десерта, народ решил, что ночь ещё молода, и мы могли бы не спешить заканчивать её. Броуди настаивал на танцах, сияя мне улыбкой предвкушения, явно не утратив привязанности к нашей излюбленной форме совместного развлечения в прошлом. Зная неусыпное внимание Смайта к мелочам, я на всякий случай сцепил наши пальцы и разве что не повис у него на руке, когда мы покидали ресторан; мой парень закономерно лучился. В итоге, когда Дэнни с виноватым видом напомнил, как неуютно чувствует себя в ночных клубах, под разочарованное «Ну сколько можно» Броуди, Смайт с лёгкостью фокусника извлёк из рукава идею об относительно более укромном месте, нежели публичный танцпол. - Мой друг Хантер – ты, конечно, помнишь Хантера, Дэнни-бой? – организует у себя вечеринку нынче. Сейчас самое время присоединиться к веселью. Если Хантер и удивился нашему не анонсированному появлению, то виду не подал. Он с явным оживлением воспринял знакомство с Броуди. Эти двое легко нашли общий язык, и их можно было видеть вместе то тут, то там среди новых и новых людей, пока Смайта и Дэнни предсказуемо уволок куда-то в свой круг общения Дастин, у которого на присутствие Себастьяна в помещении срабатывала какая-то внутренняя сигнализация или вроде того. Мне, увы, не удавалось наслаждаться возможностью перевести дыхание, потому что когда Смайт не возвращался неизбежно на мою орбиту раз за разом или Броуди с Хантером не пытались утащить меня с собой кружить по апартаментам, социализироваться и танцевать, рядом непреклонно отиралась Тина, приватизируя моё личное пространство и напрягая уши беззаботной воркотнёй. Я не обращал особого внимания на суть её слов, больше концентрируясь на стаканчике с пивом, которым угостил меня кто-то из мальчишек во время очередного «налёта». - Всё нормально? – поинтересовался Себастьян, возникая рядом, но я успел лишь качнуть головой утвердительно, потому что затем Хантер, Броуди и ещё пара человек с ними присоединились тоже, болтая и смеясь. Кажется, Броуди первым поднял вопрос о песнях, утверждая, что не слышал моего пения ‘почти двести семьдесят четыре года, бог свидетель’, и просто не мог упустить возможность. Хантер присоединился моментально, утверждая, что если я не спою, это будет сущий криминал. Мои протесты никого не устроили. Пока все шумели, Смайт, с виду вполне мирно обнимающий меня за плечи, прошептал мне на ухо отрывисто: - Не пой ему, Ангел, слышишь? Пожалуйста, сокровище. Для него, не пой. - Ох. Я не собираюсь, хорошо? Будет лучше, если я спою для тебя или вообще не?.. – уточнил я так же тихо и, заручившись сдержанным кивком Себастьяна, обратился уже громко и не без деланной бодрости: – Окей, знаете что? Так и быть. Но с условием, что я буду не единственный. И не первый, договорились? Хочешь, чтобы я спел, Броуди? Придётся сначала поработать. Тот принял мой шутливый вызов с задором и удовольствием, как и ещё несколько любителей караоке. Даже Дэнни поучаствовал, исполнив с напыщенным видом “Malaguena Salerosa” к всеобщему ликованию. Смайт вместе с не дающими ему покоя Хантером и Тиной снизошёл до участия тоже, без больших колебаний выбрав для их трио Lifehouse’овскую “Everything”, что удалась им бесподобно. В одиночку он не менее роскошно исполнил “All I ever care about is you”, бесспорно, польстив бы кому-то – в иных обстоятельствах. На пару Хантер с Броуди, предварительно посовещавшись и придя к какому-то, можно сказать, сверхъестественному пониманию, спели “Burning in the skies”; дабы вернуть легкомысленный настрой после которой, видимо, соло Хантера и стала шустрая и невероятно игривая в его исполнении “Tropico” Ланы, тогда как Броуди предпочёл остановиться на чём-то романтичном из её же репертуара, посвятив своему обрадованному избраннику. Затем эти двое увлекли целую толпу полупьяных гостей в разбитное распевание “Get low”, на что я взирал, не в силах сдержать хохота. Чего уж там: даже у Смайта эта клоунада вызвала смех. - Ну, что скажешь, Блестяшка, заработал я обещанную награду? – запыхавшись, спросил меня Броуди, как закончил с самым, должно быть, очаровательно несуразным выступлением на моём веку (и это говорю я, человек с богатым опытом вокально-танцевальных импровизаций эксцентричной мисс Шугар Мотта за плечами). На волне лёгкости и веселья, только что пережитых, я добродушно улыбнулся приятелю, но пальцы Смайта, на секунду спазматически сомкнувшиеся плотнее на моём локте, предвосхитили полный искреннего восторга ответ. Сдержаннее чем собирался, я ответил: - Всё было замечательно, Бродс. Пожалуй, теперь впрямь моя очередь. – Повернувшись к Себастьяну за подтверждением моего решения, я получил таковое, как и произнесённое одними губами напутственное напоминание: Пой мне. Я одарил Смайта терпеливой улыбкой напоследок и направился к музыкальному центру. «Соберись, – мысленно подбодрил я себя. – Ничего невыполнимого не требуется. У тебя всё схвачено. Ты знаешь, что делаешь». Нужно было только выбрать песню, которая вызвала бы меньше всего вопросов и соответствовала при этом реальности, чтобы не пришлось откровенно лгать. Затем исполнить её. Всё. Три-четыре минуты, и никаких проблем. Раз плюнуть. - Прошу прощения за возможные шероховатости исполнения, – обратился я к своему окружению, уже загружая необходимую песню. – У меня в последнее время то и дело возникают проблемы с голосом, так что… В общем, это на ваш страх и риск, народ. В случае неудачи, все претензии – к мистеру Уэстону, его была инициатива. – Толпа ответила понимающим смехом, а указанный мною Броуди заверил, что берёт на себя всю ответственность, тогда как Хантер просто обозначил все мои сомнения, как сущий вздор. Он никогда во мне не сомневался. - Если что, я тебя подстрахую, – гарантировала Тина, подмигивая. - Вот как? Ну, надо думать, всё бывает в первый раз, – вскользь отметил я, чуть остужая пыл молодой женщины. – Ладно. У меня есть кое-что для, ам-м. Для мистера Смайта. Почти заказ, глядите-ка, – я усмехнулся своему бой-френду, который лучше всех знал, о чём шла речь. – Пару месяцев заказов не исполнял, надеюсь, навык не утрачен. Итак, приступим? Когда воспроизведение началось, и короткое вступление закрутилось в гипнотически продуманном повторе, я позволил подложке втянуть себя в песню, не обращая внимания на любую реакцию Смайта. Он мог прийти в полнейшее восхищение, он мог найти малейший повод позиционировать себя задетым, теперь не суть: он просил спеть исключительно для него, и именно данная композиция помогала в этом начинании, как никакая другая прямо сейчас. Only you can be // Только ты можешь быть The aching in my heart, my enemy // Болью в моём сердце, моим врагом The only animal I couldn’t fight // Единственным зверем, что мне не побороть You’ll hold me in the dark when storms arrive // В темноте, среди ненастий ты обнимешь меня Only you // Только ты Only you can see // Лишь тебе по силам разглядеть The emptiness I feel when you’re with me // Пустоту, что я ощущаю в твоём присутствии When everything you say, I’m on my knees //Когда всё, что ты говоришь: Я преклоняюсь перед тобой Baby I’m on my knees // Малыш, я на коленях Baby I’m on my knees Baby I’m on my knees Серьёзно: более персонально и надрывно, дивно просто и уничтожающе красиво было не сформулировать. Жаль. Хотелось бы петь о неомрачённом счастье, разрешимых проблемах, безграничных возможностях. Из моего репертуара такие песни методично вычёркивали перманентным чёрным маркером. When everything you say, I’m on my knees Baby I’m on my knees Baby I’m on my knees Baby I’m on my knees Крошечная пауза – совершенно недостаточно времени, чтобы по-настоящему полно вдохнуть, чтобы проснуться, чтобы остаться в живых, - и: Only you can be The aching in my heart, my enemy The only animal I couldn’t fight You’ll hold me in the dark when storms arrive Only you Я едва удержался, чтобы не схватиться за грудь, не попятиться в поисках опоры: лёгкие начинали гореть, взор заволакивало. Жаль-жаль-жаль. Всё обмирало внутри, этакий вакуум в миниатюре. Тысячи строк засекреченной информации, спрятанной за жирными чёрными линиями. Посреди дымчатых мыслей в голове не заметив переходного момента перед новым куплетом, я упустил бы и его, если бы Смайт не приблизился и, мягко подтолкнув меня плечом, не вернул на землю. Я сморгнул морок чужого недуга и влагу собственных непролитых слёз, опираясь на него, и продолжил (дышать и петь) уже на чистом упрямстве: Only you can see The emptiness I feel when you’re with me When everything you say, I’m on my knees Baby I’m on my knees Baby I’m on my knees Baby I’m on my knees Постоянные скачки в ритме дыхания, тяжесть на вдохе и даже выдохе с горькой откровенностью указывали, что Дьюк увязал всё глубже. Отчаиваться было нельзя, но прежний оптимизм гас, пока все надежды на его поправку обнулялись. Если приглядеться, я почти мог видеть, как стремительно уменьшались белые цифры на метафорическом табло. When everything you say, I’m on my knees Baby I’m on my knees Baby I’m on my knees Baby I’m on my knees Only you can be The aching in my heart, my enemy The only animal I couldn’t fight You’ll hold me in the dark when storms arrive Only you С усердием педанта выведя гласную на завершении, я быстро клюнул Смайта закрытым поцелуем и, чуть перекрывая музыкальную подложку, обратил ему: - Как на духу, милый. Это один ты, честно, никто другой. До чего же больно всё, да? Тот не ответил вербально, лишь улыбнулся с нагромождением бессчётных эмоций, поддержал меня за талию, прижимая к себе, и спрятал лицо мне в шею, касаясь сомкнутыми губами точки пульса. Не отказывая ему в этой необходимости, я нашёл глазами Тину неподалёку: - Выручай? Молодая женщина кивнула мне с самым ответственным видом, будто я попросил её как минимум роды принять в полевых условиях, а не допеть горстку строк в домашнем караоке. После, Тина же вернула обратно список танцевальных треков, и большинство гостей возвратились к прерванному ранее общению, выпивке и танцам. Рядом с нашей парой остались только группка лиц наиболее близких и заинтересованных. - Уоу, Курти. УОУ, – высказался Броуди первым, и я стеснённо пожал свободным плечом; Смайт только крепче сжал меня в объятии и пробормотал неразборчиво куда-то в мои ключицы. Броуди улыбнулся этому, полагая, что тоже понимает ситуацию с изнанки. - Ты вообще как, Кей-Ю? – уточнил Хантер, приглядываясь к нам обоим. Я добродушно фыркнул, зная, что не заслуживаю его беспокойства о моём самочувствии: - Великолепно. Просто… вложился в песню, знаешь, это ведь личное. - Ты бы поаккуратнее с такими вкладами, – посоветовал мне Майк шутливо. – А то в итоге весь закончишься. - Аккуратнее не выйдет. Вот этот солнечный лучик здесь, так повелось, из тех исполнителей, что никогда не умели петь менее вовлечёно, – вздохнул Броуди со знанием дела. - Да, давайте все перечислять мои недостатки, повеселимся от души, – проворчал я, заставив Смайта хмыкнуть и, наконец, подать голос: - Никто не говорил, что это – недостаток, любовь моя. – Он немного отодвинулся, чтобы иметь возможность видеть моё лицо, добавляя: – По крайней мере, лично меня это в тебе бесконечно восхищает. Это действительно награда, когда ты поёшь. - Тогда, может статься, было бы правильно, найди я снова возможность публично награждать слушателей, как считаешь? – уцепился я, впрочем, не особо рассчитывая на мизерную вероятность удовлетворения моей просьбы. Себастьян не подвёл: - Что-то я проголодался. Ты нет, Ангел? А не наведаться ли нам к столу с закусками. Готов спорить, у Хантера тут, как всегда, отменный ассортимент морепродуктов. Кто с нами? Хантер немного комкано извинился перед всеми и покинул нас, в очередной раз уколов моё сердце (можно было только предполагать, что с ним делала необходимость видеть нас со Смайтом постоянно). Броуди тоже не разделил желание остальных перекусить, предпочтя танцы. Дэнни с готовностью согласился составить ему компанию, но когда парень попытался зазвать и меня, невзирая на отсутствие голода, я отклонил его просьбу и, верный обещанию, остался рядом с довольным моим выбором Смайтом. Тина и Майк, на скорую руку наполнив тарелки лёгкой снедью и больше заинтересовавшись выпивкой, устроились вдвоём в одном креслице в уголке. Себастьян же не торопился, притязательно разглядывая еду и после тщательной инспекции накладывая на моё блюдо едва ли не вдвое больше, чем на собственное. Стоило догадаться, что он попытается напичкать меня чем-нибудь при первой же возможности. Несколько раз Броуди выделялся среди других танцующих, активно жестикулируя в нашу сторону и маша мне рукой, повторно предлагая передумать и присоединиться. Когда я в очередной раз улыбчиво помотал головой, Броуди пожал плечами и снова сконцентрировал всё своё внимание на Дэне. - Если он продолжит пытаться утянуть тебя, – отдаваясь тихим шипением, пригрозил Себастьян насуплено, когда мы находились, к счастью, вне зоны слышимости других людей, – ей-богу, я всажу свою вилку так глубоко ему в ногу, что он ещё долго не сможет танцевать, вообще. - Он ничего такого не имеет в виду, ему просто весело. Не заводись, – отозвался я, на автомате отнимая у него помянутый столовый прибор и возвращая обратно на стол с закусками. Подумав секунду, я отставил туда и свою перегруженную стараниями Смайта тарелку. Всё равно аппетита не было. – Ты позволяешь себе увлечься опасными мыслями, на которых импульсивным натурам вроде тебя стопориться вовсе не следует. Не пойдёт. Давай-ка со мной. - Ангел? – несколько удивлённо улыбнулся Смайт, без возражений позволяя мне отложить и его блюдо, и послушно последовал за мной в сторону танцующих гостей. Я, однако, всё же не стал пристраиваться непосредственно к ним – не в этом уязвимом, а, следовательно, заведомо враждебном эмоциональном состоянии Себастьяна. Чувствуя его, я остановился, расположив нас ближе к коридору, поодаль от остальных, но с неплохим звучанием музыки. Должно сойти. - Будем заново тебя успокаивать, – пояснил я чуть ворчливо, складывая его руки себе на талию, достаточно высоко, чтобы и меня не заставило нервничать. – Заметил, что случилось? Тебя только что пригласили на танец. Я танцую с тобой одним сегодня. Смело считай себя особенным. После ошеломлённой сперва, небольшой паузы, Смайт тихонько рассмеялся, расслабляясь напротив меня. - Спасибо, родной, – сказал он, склоняясь к моему уху, и проследовал поцелуями ниже по границе нижней челюсти к подбородку, раз уж всё равно был там, прежде чем снова выпрямиться и поглядеть мне в глаза. – Бесценный. Что бы я без тебя делал? - То же, что и до меня, предположительно. – Я пожал плечами, прогоняя образы не случившихся вероятностей. Какой прок с них. - Страшно подумать, – согласился Смайт с проглядывающим на дне искренним ужасом и неприятием к обрисованным перспективам. Вечно было так странно думать, что кто-то – особенно от природы столь самопоглащённый – может действительно не мыслить никакой жизни без и вне меня. Мы в молчании танцевали некоторое время, отвлечённые собственными думами, и было даже неплохо, пока мелодия не изменилась, перерастая в следующую, побойчее, а Себастьян не уточнил на пробу: - Как я понимаю, ты предпочёл бы не обсуждать сегодняшнее исполнение? - Там всё было прозрачно и понятно без обсуждений, так что, наверное, нет, – предположил я с надеждой. Себастьян усмехнулся понятливо, продолжив: - В таком случае, может, я смогу поинтересоваться – это всё не даёт мне покоя, видишь ли, - о чём вы, пташки, щебетали добрую четверть часа тогда наедине? – я поглядел намеренно вопросительно, и он пояснил. – В мужском туалете ресторана. - А, опять это, – вздохнул я. – Я ведь уже сказал: мы помянули общее прошлое, и отвлеклись ненадолго возле раковин. - Ты не дал мне подробного ответа, – поморщился Смайт, и я признал просто: - Нет, не дал. А о чём вы, пташки, щебетали тогда наедине, пока нас не было добрую четверть часа? Смайт несколько секунд глядел на меня, тщетно сдерживая улыбку, потом смешливо мотнул головой, но подыграл. - А вот я расскажу тебе без утайки. Мы обсуждали кое-что важное, – посулил он загадочно, рассчитывая на наводящие вопросы; я, сознательно молча, ждал продолжения. – Вредный ты у меня ангел. – Пожаловался Смайт без реальной обиды и продолжил, вправду увлечённый чем-то: – Окей, обещай, что не расскажешь Броуди раньше времени, но, сдаётся, что ему очень и очень скоро зададут самый главный вопрос. - А который у нас считается главным? – полюбопытствовал я, даже не стараясь прогнать ассоциации, вызывающие смех, что он сам обеспечил своей формулировкой. – Вопрос жизни, Вселенной и вообще? [1] - Курт, – укорил Себастьян, якобы не впечатлённый моим чувством юмора в данный момент. – Пока они в Сан-Франциско, Дэнни планирует сделать Броуди предложение. И чтобы не возникло нового недопонимания, сразу уточню: предложение руки и сердца. - А-оу, – вырвалось у меня. Себастьяна удивила опаска, видимые следы проявления которой я поспешил скрыть за вежливой индифферентностью. - Вовсе нет! Я счёл эту идею блестящей и полностью поддержал. В конце концов, какое ещё место на целой земле больше подходит для такой славной цели? Мгновение мы глядели друг на друга, не мигая. Та-а-ак. Был это вопрос с подвохом, или мне показалось? «Вот бы показалось, вот бы показалось!» - Не знаю, – осторожно ответил я, не разделяя его очевидного воодушевления предметом разговора. Стоило всё-таки согласиться обсудить чёртову песню. Там скрытых мин и то было меньше. – Наверное. Наш город волшебен, и всё такое, но, э. Не слишком ли Дэнни торопится? То есть. Они ведь знают друг друга совсем недолго. Какая необходимость… О, постой. Дэнни ведь не залетел, нет? …Хм, окей, окей, прости, глупая шутка. Я только хочу сказать. Разве не опрометчиво на данном этапе затевать что-то настолько серьёзное, как брак? - Отнюдь, – тут же оспорили мою неуклюжую, но полностью легитимную рассудительность самым компетентным, убедительным тоном. – Взгляни на это открыто, прекрасный мой ангел. Иногда, нет никакой необходимости в оттягивании момента. Двое встречаются, влюбляются, обретают друг друга, и им не нужно никому ничего доказывать, устраивать пресловутые проверки временем, стоять на месте в угоду чьим-то мнениям. Они могут просто позволить себе быть счастливыми, посвятить друг другу свои жизни раз и навсегда, принять этот риск. В таких случаях брак – благословение и обязанность, он оправдан на любом сроке отношений. Невзирая на плавное течение музыки вокруг, безукоризненно длящейся в своём равнодушии, я с запозданием понял, что для нас танец закончился. Где-то посреди своего спича, Себастьян остановился вместе со мной, крепче обхватив мою талию (единственная демонстрация, что он на деле не был так спокоен, как желал показаться). Будучи прискорбно неуверенным в том, всё ли ещё мы говорили о Броуди и Дэнни, а не о какой-то другой паре, я не нашёл слов, чтобы отреагировать на диковатую проповедь Себастьяна в защиту скоропалительного супружества. Если от меня вообще ожидалась какая-то реакция, кроме поддержки мнения без промедления, чего я не мог предоставить. - Голова немного кружится, – пробормотал я, не слишком заботясь, буду ли точно услышан или нет. – Проводи меня обратно к столику, будь так добр. Мне нужно присесть ненадолго. Самую мизерную часть секунды Смайт позволил себе выглядеть удручённым – к чему бы ни двигался наш разговор, парень явно уповал добиться от меня какого-то определённого отклика сразу, за один присест, - но это выражение тут же сменилось привычным беспокойством о моём самочувствии, перекрывающим прочие эмоции по важности. Весьма реалистичные даже в своём пугающем гротеске воспоминания недавнего моего сна, где тоже фигурировала свадебная тематика (а также насилие, официальные бумаги, свежие цветы и висельники), не торопились отступать, словно знаменуя приближение чего-то страшного, неизбежного; мне было трудно ориентироваться в пространстве настоящего, маскирующегося за их тревожными тенями. Пока я мучился, Себастьян позаботился обо всём. Это – неотвязно, бесперебойно – было его наиболее сильной стороной. Уже очень скоро мы оказались в Мэноре, где населению было дано строгое распоряжение не шуметь, несмотря на то, что до спальни звуки с первого этажа вообще практически не долетали, но Себастьян, вероятно, не хотел рисковать беспокоить меня. Особого вмешательства со стороны не потребовалось. Уилл рекомендовал лишь покой, контрастные компрессы, не забывать о питье. Ближе к двум ночи, я понял, что задремал, только когда проснулся во время очередной смены компрессов, с горячим полотенцем на лбу и заботливой рукой моего партнёра, легчайшим движением поглаживающей мою щёку. Заметив моё пробуждение, Себастьян переместил руку, спокойно сложив её на моё плечо, и негромко спросил: - Хэй, Ангел. Какие-нибудь порывы к рукоприкладству, о которых мне следует знать? Я потянул полотенце ниже, закрыв всю верхнюю половину лица. Снова эти шуточки. Ни конца им, ни края. - Не собираюсь я тебя бить, ради всего на свете, Себастьян. Один-единственный несчастный случай, и ты не дашь мне житья теперь с этим, да? Он рассмеялся, не отрицая и не подтверждая, а, утихнув, аккуратно приподнял остывающее полотенце с правой стороны. Я одним глазом воззрился на него в ответ. Сейчас по всем канонам должна была прозвучать одна из «горячей десятки» фраз, наиболее часто произносимых в этой комнате. И точно: - Как ты себя чувствуешь? – не заставило себя ждать. - Всё ещё немного шатко, но, – я подумал над этим, – значительно лучше. Сравнивая. Смайт издал одобрительный звук и убрал утратившее последнюю полезность полотенце совсем. Остался сидеть на прежнем месте. - Надеюсь, друзья не слишком расстроились нашему обрывистому уходу? – поинтересовался я неловко, потому что, утопая в боли до головокружения, практически не помнил, как мы расстались, и вздохнул досадливо. – Я в очередной раз испортил людям веселье. - Ты украсил всем вечер, мой ангел, а то, что нам пришлось покинуть его раньше времени – не твоя вина совершенно. Головные боли не согласовывают расписание с владельцами голов. – Убеждённо опроверг Себастьян. – Не переживай ни о чём. Не уверен насчёт Хантера, но остальные двое – взрослые мальчики, и в силах найти, чем ещё себя занять. И вот мы возвратились к тому, с чего начали. Смайт самым воодушевлённым тоном вернулся к рассказу, что Дэнни примерно планировал устроить нынче для Броуди, и какие места нашего города лучше всего подходили для того, чтобы сделать предложение горячо любимому человеку. Я не находил в себе сил проявлять активный интерес к любым идеям ни Дэна, ни Себастьяна, только кивал отстранённо и всем своим видом пытался намекнуть на усталость и желание вернуться ко сну. Но совсем обособиться от разговора всё никак не удавалось. Его течение почти вышло из-под контроля, когда Смайт поинтересовался, чисто гипотетически, что я сам думаю насчёт условий помолвок, как я обычно представлял себе сцену предложения руки и сердца, где и каким образом в идеале это должно было бы происходить, по моему мнению. Я вместо прямых ответов отшучивался с воинственной фанатичностью. Совершенно не хотелось обсуждать всё это, вообще приближаться к данной теме ближе, чем на сотню миль, как к заражённой зоне. Сдаётся, если бы не моё недомогание раньше, Смайт взялся бы настаивать на непременном честном и подробном ответе, но пока преимущество нездоровья оставалось на моей стороне, и удалось увильнуть. В умиротворённом состоянии, Себастьян имел обыкновение вырубаться практически мгновенно, но нынче, очевидно, он был неудовлетворён и засыпал долго, замаяв меня вздохами и ёрзанием, непрестанно переворачиваясь с боку на бок и меняя позы. Я с горем пополам сумел задремать, только когда он, наконец, притих. Через цепочку расплывчатых до почти полной неузнаваемости экстерьеров я двигался дальше и дальше с целенаправленностью, которую сознательно определил, только уже оказавшись в интересовавшем меня месте. Передо мной вдруг нарисовался старый дом Фицджеральдов в предместье Колумбуса, где в реальности я бывал раза три от силы, совсем ещё карапузом. Второе посещение запомнилось мне дискомфортом отца, пронзительной печалью мамочки, разговорами вполголоса и перешёптываниями родни, большинство которой я не знал даже номинально, и ещё – сожалением прабабушки, которая на смертном одре не радовалась тому, что в жизни осуществила, но корила себя за то, чего так и не успела. Дом выглядел добротным, ухоженным. На широких перилах, ограждающих просторную веранду, дремала пожилая серая кошка. Я обнаружил себя там же, на прогретых весенним солнышком деревянных половицах; животное не среагировало на моё появление, даже когда я, не удержавшись, почесал её за ушком. Внутрь идти мне не хотелось, поэтому я сошёл вниз с крыльца, прогулялся по опрятному дворику, походя, коснулся крепких верёвок качелей, устроенных на ветке одного из мощных деревьев в округе, добрёл до сада. Ноги сами привели меня к участочку земли, что некогда прежде возделывала маленькая Элси. В очередной раз напомнив себе, что ничего здесь не было настоящим, я всё же не мог отрицать почти священного чувства сопричастности, что испытал, когда опустился на колени и опустил обе ладони на рыхлую, щедрую землю, которая, быть может, ещё помнила заботу и старательность моей трудолюбивой мамочки. - Я знала, что тебе понравилось бы здесь, – раздалось у меня за плечом, до странности мало спугивая меня и смущая. Появление Альбы, сидящей неподалёку, поджав под себя ноги на японский манер, воспринималось естественным. Более того, желанным. В конце концов, ради неё я и явился. - Мама любила это место, пока росла, правда? – неторопливо полюбопытствовал я, наслаждаясь спокойствием момента в компании человека, который тоже знал её. А учитывая, что Альба участвовала в жизни внучки с её рождения и практически до самого замужества, то она знала Элизабет Хаммел в разы дольше, чем мне довелось успеть, к сожалению. - Да. Ей нравилось возиться в земле. И она быстро схватывала, что, когда и куда посадить, как ухаживать, когда ожидать результатов. – Отозвалась Альба с любящей улыбкой, наматывая на указательный палец каштановую прядку, что выбилась из толстой косы, спадающей по её спине и беззаботно лежащей на грядке позади. – У неё был и талант, и интерес к труду, мы с Джеком обучили её азам садоводства, так что дело пошло. После, вымпел наставничества перехватил Конни, вот уж умница был у меня мальчик, тоже с детства увлекался выращиванием растений, и души не чаял в Элси. Конрад Фицджеральд, один из мамочкиных дядьёв, я помнил его только по её рассказам, исполненным любви и тепла, так как в живых его уже не застал. Шестой ребёнок Альбы и Джека, скончался, кажется, в 1993-м, в обстоятельства я не был посвящён. При жизни у него, насколько можно было понять, наблюдались кое-какие отклонения в умственном развитии, и ему было крайне тяжко находиться среди людей, и каждодневная жизнь давалась с трудом, но терпения, обстоятельности и доброты этот человек точно не занимал. Даже предпочитая одиночество, он никогда не возражал против присутствия моей мамы. Бессчётное количество счастливых дней они вдвоём провели в этом саду, стараясь взрастить что-то живое, с песнями, играми и совместным трудом. - Если твой дом был для неё родным, если ты тоже её любила, – задался я вопросом, что тревожил меня, признаться, почти с пелёнок. – Почему тогда ты позволила им выжить её прочь, когда она пошла против воли родителей и выбрала папу? Бабушка с дедом не одобряли и вычеркнули её из своих жизней, это на их совести. Но и ты оставила её, нас. Почему, Альба? Долгое время стояла тишина. Я рассматривал женщину рядом со мной, пока та справлялась с тяжестью на сердце, искала нужные слова. - Не пошло ни дня, чтобы я не сожалела о том, как всё сложилось. Но. Это причиняло боль, – наконец, произнесла она. – Мне, твоей маме, всем. Поначалу – я старалась поддерживать связь, как и она. Тайком, потому что узнай кто, большинство родственников подняло бы настоящее восстание, и меня как матриарха ни словом бы не попрекнули, но Элизабет пришлось бы несладко. Кроме того, Джек строго-настрого запретил. Я воззрился на Альбу с удивлением, вопросительно вскинув брови, но она фыркнула, не оправдываясь, просто комментируя: - Коснись это чего ещё, позволила бы я ему командовать мною, как же. Но в этом случае… тут вот в чём загвоздка. Пойми, Курт. Элизабет была дедовой любимицей. Джек обожал её, вот только продолжал видеть в ней маленькую девочку, которой рассказывал о семенах и удобрениях, принцессу, выращивающую цветы и заслуживающую замков, корон и подношений, а не того простого будущего, которое она предпочла вопреки всем наказам и наставлениям. Когда появился Берт, и Элизабет ушла с ним, его сердце было разбито. Я не оправдываю его, не хочу сказать, что он был прав, позволив Биллу и Колин «отлучить» её, просто. И злодеем мой Джек тоже не был, ты должен это знать. Он хотел для неё лишь лучшего, но не был способен понять, что она уже сама нашла лучшее для себя. Таким он был невыносимым упрямцем – уж на что я люблю его больше жизни, но более упёртого сукина сына свет не видывал. На это я прыснул, и мы коротко обменялись не самыми радостными, но искренними улыбками. Помолчав ещё немного, Альба продолжила, с отзвуками былой горечи: - Он умер внезапно. Одну секунду трудился у себя в кабинете, в следующую – его растерянная тень маячит передо мною в кладовой, уж не помню, чем я там... Не важно. Случившееся с Конни подкосило его, Джек умер, и ничего нельзя было поделать. Я объяснила ему всё как можно мягче, выслушала опасения за детей, внуков, правнуков. Проводила его – указала путь. …О, Фэйри, не печалься, это не мучает меня, больше нет, – поспешно заверила она, видя мою реакцию на её рассказ. – Сейчас мы снова вместе, и уже никогда не разлучимся. Конни мы так и не отыскали ещё, но это… – на какой-то момент она выглядела неописуемо усталой, невзирая на внешнюю молодость, и опечаленной до бесконечности, но предпочла встряхнуться. – Проблема для другого дня. Я заговорила обо всём этом к тому, что Джек с Элси не успели помириться до его кончины. Хотя бы попрощаться. Джек до последнего считал, что прав, и в мир иной ушёл с этой мыслью, но на твоей маме это ужасно сказалось, она так убивалась, что столько было уже не исправить. Всякий раз, как мы виделись, это напоминало ей, и я… не могла этого терпеть. Она уже носила под сердцем, ей бы надлежало только радоваться и готовиться тебя встречать, а не страдать и заниматься самобичеванием. - Я хотела как-то прекратить это, но всё не решалась, пока Берт сам не попросил меня. Он не был груб, не пытался насильственно выдворить меня вон. Просто твой папа переживал за здоровье Элизабет, за твоё здоровье там внутри, и он прямо и рационально высказал мне свои тревоги. Я полностью их разделяла. Так что, я положила этому конец. Элси поняла меня правильно. Слава богам, ни единой слезы не пролилось. Я благословила её, и мы разошлись. Я просто знала, что её – вас обоих – нужно держать на расстоянии. В покое и безопасности. – Альба тяжело вздохнула, возвращаясь обратно в (не совсем, но приблизительно) реальность, чтобы заключить: - Уверена, Фрэнни догадывалась, что мы прежде общались всё равно, несмотря на то, что наш неразумный клан отверг Хаммелов, не сочтя равными себе. Потому что, когда моё состояние ухудшилось, она проигнорировала все увещевания братьев во главе с Биллом, связалась с Элизабет и пригласила её к моей постели, чтобы попрощаться по-человечески. Она кажется холодной и строгой, моя Фрэнни, но сердце у этой девочки на своём месте, – пояснила Альба, чуть хмурясь затем: – Билл-то, твой дед, тоже был славным мальчиком, но унаследовал тонны снобизма от моих свёкра со свекровью. Хм. Если вспомнить. Они в своё время меня тоже не одобряли. Как любопытно иногда судьбы складываются, не находишь? Я покивал в задумчивости, переваривая услышанное. Не сказать, чтобы я вдруг начал соглашаться с тем, что произошло, но по крайней мере, многое стало понятнее. - Вы с Джеком там, – медленно высказал я, – видитесь с мамочкой? Он ведь не продолжает…отвергать её до сих пор? - О нет, светик, вовсе нет, – рассмеялась Альба, даруя мне облегчение. – Иногда, после смерти на многое начинаешь смотреть другими глазами. Уж извини за клише. Элси, добрая душа, простила его упрямство. Они ладят так же чудесно, как и когда-то давно. Чего не сказать о моей ситуации с родителями Джека. - Их не убедило даже, что вы с ним, сколько, пятьдесят шесть лет душа в душу прожили? – изумился я, и моя старшая родственница фыркнула: - Для них я всё равно осталась ‘девкой, сбежавшей с карнавалом’. Прежде чем ‘коварно завлечь’ их высокородного единственного сына. И это они так никогда не узнали, почему я присоединилась к карнавалу тогда. Их вообще от презрения порвало бы. Одно хорошо – для нас совершенно не проблема теперь благополучно избегать друг друга и представлять, что другой не существует. Я ответил женщине понимающей ухмылкой. - Мама спрашивала обо мне? – спросил затем, осторожнее и тише. Ядовитая насмешливость Альбы прошла, а улыбка стала до невозможности мягкой. - Конечно, Курт. Ох, наше прекрасное, наше бедное дитя, не сомневайся даже! Элизабет никогда бы не забыла о тебе. Ты любовь всей её жизни, её драгоценный мальчик. Она говорит о тебе постоянно. Эти честные уверения наполнили моё существо теплом, приятным и уютным, пока мне в голову не пришло другое, и я не вздрогнул, встревожено глядя на Альбу. - Ты ведь не рассказываешь ей всего, верно? Ты не говорила ей о Смайте и о том, что тут творится? Бабушка, не говори ей, не надо, я не хочу, чтобы она знала о нём… Переживала из-за меня. – «Я не стою её забот» осталось не озвученным, но, сдаётся, чуткая Альба всё равно уловила, так как мгновение выглядела потрясённо, задето, будто хотела возразить, разубедить меня, но в итоге успокоилась и передумала. - Разумеется, это твоё личное дело, дружок, я могила. Однако, – разумно подвела женщина к сути, заинтересованно блеснув глазами. – Что-то мне подсказывает, ты пришёл сюда не просто чтобы прикоснуться к земле и выслушать исповедь. Ты искал встречи со мной, я ощутила твоё притяжение. Что тебе понадобилось, маленький Фэйри? - Ты вечно зовёшь меня так. Меня этим словом в школе дразнили, будет тебе известно, – пожаловался я с наносным недовольством, запоздало уловив, как напоминает оно то, что вызывало раньше обращение ‘Яблочный пирожок’. Альба хмыкнула. - Сомневаюсь, чтобы хотя бы один олух из твоей школы знал подлинное значение этого слова и силу, которая кроется в его корнях. Кроме того – ты продолжаешь звать меня ‘бабушкой’. Мы квиты. - Справедливо, – усмехнулся я, прежде чем собраться. – Окей, я не уверен, когда придётся просыпаться, действительно лучше скорее перейти к главному. Ты права, я хотел встретиться по делу. – Альба кивнула со всей серьёзностью, поощряя меня продолжать. – У меня вопрос из теории наших, хм, особенностей. Видишь ли, среди моих знакомых в этом разбираешься ты да Солнышко, но с ним у нас договор, и он должен первым выйти на связь – предпочтительно до того, как я тут окончательно загнусь в ожидании, - в любом случае, по всему выходит, осталась только ты… - Озвучь свой вопрос, деточка. – Напомнила Альба, прерывая. - Вопрос, точно. Да. – Вздохнув, я выпалил: – Существуетспособотворотитького-то. - Прошу прощения? – чуть нахмурилась моя прабабка, уставившись на меня в недоумении. – Ещё раз и помедленнее. - Я спросил, существует ли способ отворотить от себя чей-то интерес? Что-то вроде… волшебного заговора, отвара редких трав и крыльев мотыльков, амулет из языка висельника, что угодно, не знаю, вся ерунда, о которой вечно пишут в книжках про магию и колдовство? - Амулет из языка… – повторила Альба, выглядя несколько оглушённой. – Что за книги ты читаешь, мальчик? – я демонстративно промолчал в ожидании ответа, и женщина вернулась к проблеме серьёзнее, покачала головой сокрушённо. – Не думаю, что то, о чём ты просишь, существует в том виде, на который ты надеешься, Курт, дорогуша, мне жаль. Наши силы, что очевидно, больше ориентированы на мёртвых, а не на живых; и наши умения и знания не нацелены на столь откровенное…вмешательство в головы и сердца других людей. Чисто для примера, я могу научить тебя смешивать травы, которые из наших рук способны помочь человеку победить воспаление лёгких быстрее и эффективнее любого научно одобренного медицинского препарата, но намешать что-то, что повлияло бы на чувства и глубинные желания человека? Этого не происходит. - Всё подчиняется схожей логике. Я могу предложить оберег, который поможет справиться с трудностями в дороге, обезопасить путь в меру вселенских возможностей, но можно забить оберегами багажник машины до отказа, а ту всё равно занесёт, если это тот самый день. Могу дать слова, сказав которые ты спасёшь себя от выволочки за опоздание на работу и повседневной ворчливости начальника, но они не повлияют на твоё увольнение, если основное решение уже принято по веским причинам. Можно внушить чистой душе моральное сомнение, тёмную мысль, но не выйдет толкнуть её на совершение преступления. В обратном случае, можно вложить всю собственную душевную чистоту в чью-то голодную бездну, но если человек сам не захочет встать на путь исправления, ничего не изменится по существу. Улавливаешь, к чему я клоню? - Улавливаю, – согласился я кисло. – Снова доказано, что мои способности бесполезны в том, что действительно имеет значение. - Нет же, Курт! Просто наша задача, к добру или худу, не в том, чтобы менять ход событий, но чтобы облегчать их течение для живых и умиротворять их последствия для мёртвых! Так, по крайней мере, учил меня отец, когда я была совсем девчонкой, – Альба пожала плечами, вроде бы спокойно, но глаза её отчаянно выискивали в моём лице признаки понимания. – Может, он был не прав – в конце концов, никто не заплатил цену более высокую за эту истину, чем мой папа. Может, мы с ним оба в этой жизни ошиблись, и несём свои ошибки дальше, передавая грядущим поколениям. Но больше мне верить не во что, и иной мудрости предложить тебе я не способна. Гамма эмоций, вызванная в Альбе упоминанием об отце, разожгла во мне любопытство, но не столь безудержное, чтобы я позволил себе сбиться с курса, по-настоящему важного в текущий момент. Информация о моём прапрадеде не принесла бы мне решение моих нынешних трудностей, а вот знания прабабушки, хотя бы какой-то малостью, могли, разве не так? - То есть, я совсем-совсем ничего не могу поделать, чтобы заставить кого-то разлюбить меня? - Если твой характер и поступки не в силах этого осуществить, боюсь, никакая сила на свете не справится тем более, – невесело усмехнулась Альба. – Мне бесконечно жаль, Фэйри. Но нет такой волшебной формулы, которая смогла бы манипулировать человеческой природой в её основе. А любовь к кому-то приходит именно из неё, из нашей природы, из самой её глубины. Твой Себастьян? Он крепко в своих чувствах застрял. И, по идее, ты можешь попытаться влиять на него, сдерживать его устремления – у меня не вышло бы, но тебе наверняка мощи достанет, при старании. Просто погасить их совсем всё ж таки не получится. - Постой-ка, – уцепился я за её слова. Шанс был! Крохотный, призрачный шансик, не на полноё высвобождение, но, на худой конец, на небольшое сохранение свободы. – Ты говоришь, технически, я способен сдерживать что-то, так? - Не особо эффективно, не навсегда и постоянно обновляя и обновляя попытки, но, технически, да? Не знаю, друг мой. Это всё равно, что пытаться заставить любящую мать игнорировать плач её ребёнка. Сколько сил ни вкладывай, больших результатов не добьёшься. Разве что задержишь, – подтвердила Альба, с некоторым сомнением, но и не без интереса наблюдая за моим мыслительным процессом. – Что у тебя на уме? - Чтобы кое-чего у Смайта на уме не было. – Поделился я, пытаясь сложить для себя намётки плана. – Это не является основой его природы, это не сама любовь или какое-то ещё соперничающее по силе чувство. Это идея. И по твоим словам, идею я могу держать за семью замками, пусть это будет и утомительно. Должно сработать! Опробую границы допустимого для начала ею и посмотрю, смогу ли я его намерения касательно Пенни с Дьюком и настороженность к Хантеру направить в другое русло тоже!.. К тому же, при везении, мне не придётся возиться с ‘навсегда’. Всего-навсего выиграть время, пока… что-то ещё не изобретётся, осуществимое и перманентное. - А что за идея-то? – уточнила Альба с инстинктивной опаской в интонации. Я сардонически улыбнулся: - Матримониальная, – и глаза моей собеседницы закономерно округлились. - Вот почему ты вечно кажешься уже замужним! Потому что это не выходит у него из головы?! - Ага, можешь себе представить? Я видел предостерегающий сон или вроде того, отдалённо улавливал намёки в воздухе уже какое-то время, но мне и мысль не приходила, что он действительно вынашивает намерение НА САМОМ ДЕЛЕ выйти за меня. Это же…крайность, нет? Бред несусветный. Но Смайт подходит к этому серьёзно, и я опасаюсь, что продолжись это без вмешательства, он дойдёт до конца, ведь отказы явно не принимаются. Ты в курсе, пока нет иного выхода, я решил смириться с его узурпаторскими замашками, остаться при нём, чтобы уменьшать риски и сокращать потери гражданского населения, так сказать, но я. Я всё-таки не думал. Я не думал, что… - Окажется необходимым оставаться бесконечно? – сочувственно подсказала Альба, когда я окончательно задохнулся в наплыве слов и отсутствии кислорода. - Да, именно. – Мрачно подтвердил я, выровняв дыхание. – Хочу сказать, по-хорошему, заключение брака не подразумевает пожизненное заключение. Существуют разводы, сепарации, и всё такое. Но что-то говорит мне, что в нашем со Смайтом случае это не будет…доступным, не по моей инициативе точно. Как будто, если мы поженимся, то я… уже не вырвусь. – Эта фраза вызвала у меня смешок, полный горечи и ненависти, прежде всего к себе, согласно заведённой традиции. – Конечно, не то чтобы без подписи на брачном сертификате возможность вырваться была у меня под рукой. Но наличие подписи окончательно…поставит крест, на всём – на мне, на... Я ведь не сдаюсь, бабуль, честно. Держу слово. Изо всех сил не оставляю последней надежды. Но если он принудит меня к свадьбе до того, как мы с Солнышком найдём какой-то выход? Что тогда? Альба помолчала, грустно и задумчиво. Я и не ждал от неё прогнозов. - А ты выглядишь довольно уверенным, что на него можно положиться, на этого Солнышко. – Подметила она, наконец. – Насколько он силён? Ощущается не особенно одарённым, но я никак не могу подловить его и хоть как-то прощупать, он всегда будто защищён от меня чем-то непроницаемым. Неопределённая величина вроде тебя. Мелькает на периферии время от времени, для меня больно абстрактно. - Честно говоря, я не слишком разбираюсь в ступенях иерархии, но – сам он как-то говорил, что гораздо слабее нас с тобой, и будто бы ему очень помогает, что я делюсь с ним беспрепятственно, – объяснил я без утайки. Альба слегка встрепенулась на своём месте. - Вот как? – выспросила она заинтересованно. – Ты сам это организовал, отдачу ему части твоей энергии? Как ты инициировал процесс? Я о таком слыхала от других, но самой не приходилось. - Ам. Не знаю? Так с самого начала просто… было, – признался я, почти пристыжено. – Я даже не замечал; если бы речь об этом не зашла, я бы и не догадался. В моей жизни многое само как-то складывается, и мне не у кого уточнить, как и почему. Прости, я бестолочь, всё вечно прямо под пальцами расползается. - Нет, нет, Курт, не извиняйся, – отказалась Альба чуть рассеяно, судя по виду, активно прикидывая что-то в уме. – Любопытно, однако. - Расскажи, что такого? Я предполагал, это естественное дело. - Естественное, да не слишком, – загадочно заявили мне. Когда я скрестил руки на груди, недовольный таким ничего не проясняющим ответом, Альба, наконец, вернула мне всё своё внимание. – Я не пытаюсь тебя запутать, Фэйри, просто я сама ни в чём не уверена. Гляди, такая непринуждённая отдача с твоей стороны и беспрепятственное поглощение с его, без твоей персональной и осмысленной инициации, возможна, строго говоря, только в горстке случаев. Либо твой Солнышко – некий замысловатый паразит, либо… Любое окончание фразы оказалось утеряно за шумихой в спальне: несущая завтрак, приготовленный лично Смайтом, Хармони неловко запнулась о какое-то вряд ли существующее препятствие (скорее всего, о собственную ногу) и растянулась на полу в центре комнаты. - Твою же налево с перегибом, – эмоционально выругался я, ударяя кулаками в одеяла. ‘Либо’ кто?? Почему никогда не выходило получить информацию в адекватном, полном и понятном виде? Безобразие, хоть раз в жизни можно же было просто подготовить для меня папку со всеми интересующими фактами, что-то полезное и чётко систематизированное, нет? - Ой-ой, сэр, я приношу извинения, так много извинений! – зачастила Хармони расстроено, со всей своей расторопностью бросившись собирать обратно оказавшуюся на полу посуду, цветы и еду, лишь небольшую часть которой уже было не спасти. – Хозяин так старался перед уходом, вложил столько заботы и внимания, а я, растяпа… - Эй, ничего страшного, – поторопился утешить я, покидая кровать и присоединяясь к стараниям служанки. Та подняла на меня огромные перепуганные и виноватые глаза, но я настойчиво повторил. – Ничего страшного, серьёзно. Навернулась, с кем не бывает. Меня больше волнует, не ушиблась ли ты? – Хармони энергично помотала головой в отрицании. Один в один переволновавшийся ребёнок. Я улыбнулся. – Вот и славно. Знаешь, падать бывает до смерти опасно, а это всё – поправимо. Подчистим здесь, избавимся от следов, никто и не узнает. И ругался я не на тебя. Просто…сон не досмотрел, дико интересный. Расстраивает. - Я тоже недолюбливаю клиффхенгеры, – согласилась девушка, и мы коротко обсудили дискомфорт оборванных сновидений, прибираясь. Когда мы упаковали пошедшую в утиль еду и аккуратно вернули по местам подходящую для съедания, я не мог не спросить: - Как считаешь, вряд ли же существует что-то, звучащее хуже и более зловеще, чем ‘некий замысловатый паразит’, правильно? То есть, в раскладе «либо – либо», второй вариант рядом с таким паразитом по определению должен быть чем-то лучше? Хармони моргнула раз-другой. - Э-э-э. Должно быть, так и есть? – предположила она крайне неубедительно, как отстающая ученица, внезапно вызванная отвечать. Улыбнувшись, я пожал плечами. - Не забивай голову, все уже наверняка заметили: я вечно болтаю ерунду. Часть моего безудержного обаяния, спроси Смайта, он в полном восторге. Окей, можешь идти, Хармони, спасибо за твою помощь. - Не хотите, чтобы я осталась ненадолго? – спросила девушка, не вполне умело прикрывая предложением компании своё намерение вести наблюдение за моим питанием. - Нет необходимости, – отказался я, показательно жизнерадостно. – Я нынче не собираюсь рассиживаться – сразу после завтрака, в кои-то веки, выдвигаюсь в город. У меня полно дел! - Вот как, сэр? До чего интересно! – моментально просияла служанка. – И что за грандиозные планы у вас нынче? - Никакой грандиозности, скорее, беготня в колесе. На первый взгляд, может показаться бессмысленным копание под человека, у которого полно нескончаемых тузов в рукаве, и губернатор с мэром на быстром наборе в телефоне. На второй взгляд, впрочем, тоже. Скорее всего, даже на третий. Но и раньше вроде бы неприкосновенных людей ловили, хотя бы на махинациях с налогами [2], или ещё какой мелочи? – рассуждал я вслух, потеряв собеседницу примерно к середине второго предложения. – Глупо надеяться, что против твоего Хозяина заведут уголовное дело просто так, по одному лишь моему настоянию. Но, при хорошем раскладе, хотя бы кто-то потратит своё дорогостоящее время, чтобы выслушать меня. - Оу, – стушевалась Хармони, на что я улыбнулся лишь шире. Заданный пробуждением настрой как раз подходил для того, чтобы внести свою лепту в нескончаемую абсурдность мира, так обожавшего отыгрываться на мне. – Звучит как действительно большой день. Ахм. Успехов Вам? – неуверенно пожелали мне, прежде чем быстренько оставить в одиночестве. В определённом смысле, взаимодействовать с Хармони подчас было даже очаровательнее, чем с Дэйвом. Их реакции были маленьким развлечением, на безрыбье. В обширной и бессистемной охапке цветов, что до падения являлась аккуратненьким букетом тернистых и красных роз при гармоничном участии тут и там «приглашённых звёзд» (азалий, камелий и алых цинний), обнаружилась сложенная треугольником записка. «Ангел Прелести и света, Ты так сладко спал этим утром, что лишь человеку без сердца достало бы жестокости разбудить тебя, чтобы пожелать удачи в твоём походе сегодня. Поэтому и пишу. Удачи! Самого доброго дня, родной! P.S. Помни о договоре – не загоняй себя. И не падай духом, оно того не стоит. Понимаю, это может показаться концом света в пылу момента, но я ручаюсь: через пару лет мы вместе над этим посмеёмся. Увидимся вечером, любовь моя! Целую» - Очень обнадеживает, дорогой, мерси, – безрадостно усмехнулся я, откладывая листок на прикроватную тумбу. Столько поддержки, не унесёшь. С самого начала, всё было весьма предсказуемо. Дэйв, меня сопровождающий нынче, выглядел подавлено, поглядывал на меня искоса, как-то нерешительно даже, а уже почти у первого места назначения спросил, нужно ли мне это. Я предпочёл не отвечать. С разной степенью отмашки меня приняли несколько высоких полицейских чинов, чьё желание удовлетворить мою просьбу о встрече увеличивалось пропорционально узнаванию моей личности из освящённых в медиа связей со Смайтом. Однако выслушивать то, что я должен был сказать, никто энтузиазмом не пылал. В конечном итоге, меня отсылали с предупреждениями дальше и дальше, пока я не дошёл до местной верхушки. И сразу стало ясно, что ни к чему это не приведёт. Как я и боялся, вычурный и суетливый комиссар Александр Райерсон не был случайным однофамильцем деятельного сержанта, а затем и капитана Сэнди Райерсона, который в своё время необычайно выгодно участвовал в подозрительно большом количестве расследований, хотя бы косвенно связанных с Деккером и/или Смайтом. Он всегда оставался на стороне людей, чьи интересы противоречили бы моим, при любом раскладе. Нынешний случай не стал исключением. Райерсон продолжал смотреть на меня, как на избалованного, капризного «трофейного» муженька, который решил поднять шумиху просто от скуки или из мелкой обидчивости на какой-то проступок своего венценосного сожителя. Ни единое слово из моих уст не могло его переубедить. Может статься, даже имей я на руках прямые веские доказательства, их и то было бы недостаточно, чтобы доказать правоту любых моих обвинений в преступлениях его патрона, прошлых или текущих. И это я вынужденно молчал о предположительных будущих. - Боюсь, тут ничего не поделать, – в конце концов, констатировал он, пропустив мимо ушей всю ценную информацию, что я сумел предоставить без опаски, что, дойди она до Смайта (а она дойдёт, тут сомневаться не приходилось), менее затруднительно было бы объяснить мою осведомлённость. – Факты таковы, что в нашем штате я не смогу начать расследование любой предположительной преступной деятельности Себастьяна Смайта. Возможно, начни вы требовать внимания в столице, к чему-то это и привело бы, хотя бы для проформы. И то маловероятно. …И не особо-то благоразумно. Если только воду не взялась мутить горячая штучка, пригодная лишь для, – чем бы ни закончил свою «рекомендацию» комиссар, всё менее и менее разборчивое бормотание затруднило понимание точной формулировки. Но не обидной сути утверждения. Я подавил тяжёлый вздох раздражения, растёр саднящие виски. - Штука в том, сэр, – максимально спокойно отозвался я, старательно игнорируя сторонние инсинуации, – что в столицу мне не попасть, ибо Себастьян успел потянуть за какие-то ниточки, и мне официально заблокировали выезд за пределы Сан-Франциско. Видите. Разве это легально? - Это было бы нелегально, будь обнаружено и доказано, – сладенько согласился комиссар Райерсон. – Но не может быть обнаружено и доказано нарушение, которое никто не искал, и искать не станет. Уж поверьте. - Я Вас услышал, – кивнул я мрачно. – Феноменально. Вы, поди, гордитесь быть частью его паутины. Ведь ничего большего в Вашем положении нет. Составная деталь отлажено действующей системы, которую он выстраивал с юности, вот что Вы такое, не правда ли? - Мальчик мой, – фыркнул мужчина снисходительно. – Считайте что угодно. Пока я сижу в этом кресле, а не Вы, это не имеет никакой реальной важности. Когда Вы станете видным деятелем, чьё влияние на судьбу города превышает фигурирование в колонке светских сплетен, тогда мы с Вами и поговорим. - Благодарю за ничего, – отрывисто бросил я, поднимаясь. Бесполезно. Всё время потрачено впустую, на людей, затыкающих уши и трусливо поджимающих хвосты при моём появлении, или же щедро сыплющих оскорбления, преисполненных чувства собственного превосходства надо мной. - Ну-ну, будет Вам дуться, Курт, – обратили мне в спину насмешливо мягким, с замашкой на отеческий, тоном. – Лучше послушайтесь доброго совета: оставьте свой невнятный крестовый поход, этот противник Вам не по зубам, признайте. Зачем Вы сюда приехали, будоражите моих людей почём зря? Возвращайтесь-ка домой, займитесь сортировкой рубашек в шкафу, начните готовить ужин. Наденьте кружевное бельё и порадуйте своего партнёра после долгого рабочего дня. Или в чём там заключается Ваша роль при Себастьяне? - Вот где вы ошибаетесь, комиссар. Моя роль при нём как раз затевать ‘невнятные крестовые походы’ и будоражить людей почём зря. – Холодно улыбнулся я, внутри борясь с желанием разбить голову о дверь. «Какой прекрасный день. И это ещё только два часа после полудня. Такими темпами к вечеру я захочу убить себя. – Мелькнула мысль с куда меньшим количеством сарказма, чем хотелось бы. – Но эй, разве это так уж плохо? Хотя бы что-то мной будет эффективно осуществлено». - В таком случае, удачи с этим, маленький дон Кихот! – разразился громким похрюкивающим смехом Райерсон, когда я покидал его офис. - Надо было мне раздобыть бонусную карту, – прокомментировал я, забираясь в машину, – собирал бы нынче баллы за каждое доброе пожелание от людей, не верящих в мой успех и считающих, что знают лучше. Дэйв одарил меня взглядом, сочетающим в равных долях раздражение, интерес и долготерпение великомучеников, прежде чем покачать головой и повернуть ключ зажигания. - Случаются моменты, когда ты кажешься вполне себе адекватным человеком, Хаммел. Но затем ты открываешь рот, и вся иллюзия рассыпается. Карты с баллами. Что у тебя вообще происходит в голове? никому никогда не постичь. – Обвинил он, но как-то без реального упрёка в голосе. Я отвернулся к окну, пожимая одним плечом: - Только тем, кто не берёт на себя труд попытаться. Но таким, наверное, и не стоит. Ох-хо-хох, ладно. Ты знаешь, куда мы движемся дальше. Просто поезжай. Сдержанное вмешательство Карофски, попробовавшего, было, предложить вернуться на обед в Мэнор или хотя бы сменить курс на любое место неподалёку, где можно было бы поесть, само собой прервалось звонком Броуди, который самым приподнятым тоном спешил поделиться своей радостью. - Но ты, наверняка, и так знаешь, – смеялся он, закончив рассказ о том, что приключилось вчера уже после того, как они с Дэном покинули апартаменты Хантера. – Дэнни признался, что консультировался с Себастьяном, а тот, у меня нет сомнений, поведал тебе. - Какая разница? Всё равно чудесно, услышать об уже свершившемся факте, из первых рук. Я рад, что ты позвонил, Броуди. Поздравляю с помолвкой! Если, конечно, это то, чего ты хочешь? – уточнил я на всякий случай, хотя и не было причин подозревать обратного. Приятель отмёл любые мои тревоги сразу же, как и ожидалось: - Естественно, хочу! После всего, через что я прошёл в жизни, ты не представляешь, как захватывающе звучит перспектива стабильности брака. К тому же, это мой Дэнни. Он делает меня очень счастливым. - В таком случае, великолепно! – согласился я. – Раз вы любите друг друга, и готовы предпринять этот шаг, то лучше и быть ничего не может. - О, любовь и готовность в наличии. Дэнни хотел организовать церемонию дома практически тут же, в конце этой недели, торопыга, но я настоял, чтобы прошло немного времени – хочу успеть насладиться помолвкой, и подготовить торжество так, чтобы нам обоим пришлось по душе. Мы не будем ждать слишком долго, разумеется, – разглагольствовал Броуди увлечённо. – Я не в восторге от идеи растягивать всё это на годы, и мне не нужно, чтобы мой жених – ха, Курти, вообрази, у меня есть жених! – в какой-то момент решил, что я не заинтересован в том, на что дал согласие. Так что, мы посоветовались и решили: шесть месяцев промежутка, подойдёт нам идеально. Я быстро прикинул в уме даты и присвистнул. - М-м, зимняя свадьба? Рисковые вы ребята. - Ничего подобного, будет очень удобно и красиво! К слову, вы с Себастьяном приглашены. Поскольку тошнотворно тянущее ощущение где-то в самой моей сердцевине настойчиво предвещало, что эта церемония грозит обернуться для меня третьей свадьбой, куда я был приглашён, но не сумел посетить, то и остатки позитивного настроя, за которые я цеплялся во благо Броуди, удавились там же. Я ещё немного послушал предположения парня о деталях грядущего события, отгоняя ассоциации с кровавыми разводами на подарочных коробках и голубовато-белых скатертях, но своих идей не вносил. - Слушай, мне жаль прерывать, но мы только что приехали в одно важное место, – действительно сожалея, вмешался я в разливы речи Броуди. – Договорим позже, окей? У меня назначена неотложная встреча в прокуратуре. - Ого. Проблемы? - Нет, что ты. Это больше… – следующие слова вырвались сами, пока сознательно я ещё подыскивал правильное объяснение, – дружеский визит. «‘Дружеский визит’, Курт? О чём ты вообще». Я не имел понятия, почему меня так возмутило прозвучавшее, ни с того ни с сего в разы сильнее, чем инсинуации Сэнди ранее. Но – прибавляя к услышанному от других ранее сегодня? Может, иррациональные эмоции были более чем простительны. - Ты же в курсе, что я должен буду доложить, что ты пропустил и ланч, и обед, – напомнил мне Дэйв, неожиданно равняясь со мной, когда я уже шагал от припаркованного авто в сторону нового административного здания. - Поступай, как знаешь. Я не стану просить замалчивать эту ерунду перед боссом, чтобы тебе потом досталось, если ты об этом, – поморщился я мельком. – И зачем, собственно, ты за мной идёшь? Хочется посмотреть, как меня в очередной раз пошлют, или ты думаешь, кто-то решит напасать именно сегодня, прямо в приёмной окружного прокурора? Действительно, если пораскинуть мозгами, это идеальное место и время. Из всех лёгких мишеней я буду наилегчайшей. Любой мало-мальски подкованный в стратегии атак человек согласится. - Помолчи, остряк. – Карофски почти потянулся, чтобы пихнуть меня локтем в плечо, но в последний момент явно передумал, неуклюже сбиваясь с шага из-за резко оборванного естественного движения. – Я всего лишь. Ахм. Никто тебя и пальцем не тронет, кому вообще нужна твоя упрямая задница? Но… ты больно уж бледный после полиции, и есть отказываешься. Если ты теперь грохнешься перед Джулай без чувств, кто тебя ловить будет? - А он или она сами не станут? - ‘Она’. И нет. Тебе прекрасно известно, мордашка, этой стерве будет только в радость смотреть, как кто-то упадёт у неё в ногах. Так что, я – твой единственный вариант на помощь. - Ох, Дэйви-мэн, всякий раз теплеет на душе от твоей заботы, – преувеличенно ярко растрогался я. И после этого меня всё-таки пихнули. - Придурок ты, Хаммел. - И я тебя обожаю, здоровяк. Дальше препирательство продолжаться не могло – пришлось пройти несколько ступеней проверки на входе и на этаже. Не без компетентного вмешательства Карофски, нас встретил молодой человек незначительной должности, в свою очередь, проводивший до нужных кабинетов, где ожидала секретарша нужной персоны. Я напомнил ей свою фамилию и о моём звонке на прошлой неделе, но всё равно пришлось подождать. Все эти видные деятели, чьё влияние на судьбу города превышает фигурирование в колонке светских сплетен, такие занятые персоны, аж стыдно являться пред их очами нам, сирым и убогим. Точнее, безработным. Точнее, выжитым из наших сфер деятельности. Гм. Не суть, мысль все уловили. Во время двадцатиминутной паузы, Дэйв напряжённо сидел на краешке одного из самых комфортных диванов в мире, да и мне толком не удавалось расслабиться и настроиться. Я и так не был ни в чём уверен касательно этой части моей горе-миссии, но теперь, после череды провалов и ещё этого глупого ‘дружеского визита’, будь он неладен, мне как-то совсем не по себе делалось. Что это означало? Почему вроде бы мирное словосочетание осязалось таким колючим и враждебно ироничным? Объективно рассуждая, с личностью окружного прокурора Джулай у меня не было связанно никаких неприятных ассоциаций из медиа-источников, весьма скупых на подробности об этой персоне, строго охраняющей личную жизнь и позволяющей влиять на свой имидж только множеству профессиональных побед. Эта изумительная дама настолько преуспела, что я совершенно не заострял на ней внимания прежде. Кроме того, определяющим фактором было отсутствие у меня каких-то кровавых предчувствий, с ней связанных. Если тот же комиссар был в моих мыслях неизбежно запятнан убийствами, грязными секретами и грешками, по причине чего даже до личной встречи с ним я интуитивно желал держаться от него подальше, то в случае с прокурором что-то было совершенно иначе. Её образ не вязался с ворохом преступлений, а оттого проступал неотчётливо, скрытно. Что-то тёмное, какая-то прячущаяся тень порока исподволь наблюдалась, трепеща на задворках сознания, но даже она не казалась имеющей отношение к смертям и к Смайтовским делишкам. Её лживость держала голову тише воды, ниже травы. Складывала несколько иное впечатление, как бы говоря: «Всем есть что скрывать. И это не скелет в шкафу, а так, пустяковина». Но сейчас от этого легче на душе не становилось. Имела ли эта ‘пустяковина’ большее значение, чем пыталась казаться? Я несколько раз прошёлся взад-вперёд по просторному помещению официальной приёмной, не зная, что и думать. В какой-то момент мой взгляд упал на табличку на двойных дверях, где среди должностей и регалий значилось незатейливо: “Кассандра Д. Р. Джулай”. Кассандра Джулай. Оу, что ж. Возможно, визит действительно был дружеским, в конце концов. Не в подходящем смысле этого слова, но всё же. Как неудачно. - Она тоже его лейтенант, – успел я поделиться до странности нейтральным, отморожено спокойным, наблюдением со встрепенувшимся Дэйвом, после чего секретарша, как по часам, выдала короткое вежливое согласие в свой наушник, а затем открыла передо мной одну из примечательных дверей. Кассандра, одетая в элегантный неброский чёрный костюм и выглядящая в нём не менее эффектно, чем в дизайнерской выходной одежде прежде, поднялась чтобы встретить меня (и скромно оставшегося у входа Дэйва), но из-за стола не вышла, оставив расстояние между нами нетронутым и непреодолимо заполненным. - Добрый день, – радушно улыбнулась она, протягивая мне руку для краткого пожатия, прежде чем вернуться обратно в своё кресло и кивнуть мне на противоположное. – Признаться, я была удивлена, когда увидела в своём расписании Ваш запрос о встрече, но Себастьян особенно просил меня не пожалеть времени и проявить всё возможное гостеприимство. Хотя я затрудняюсь предположить причины, побудившие Вас посетить мой департамент. Так, что за разговор нам предстоит, Курт? Или мне надлежит обращаться к Вам официально, раз уж мы нынче собрались не за обеденным столом? - Какая разница, – убито пожал плечами я, опустившись в гостевое кресло. – Как бы Вы ко мне ни обращались. Вы ведь всё равно не станете мне помогать. - Прежде всего, я же ещё даже не осведомлена, в чём суть Вашей проблемы, Курт. Какого рода ‘помощь’ Вам требуется? – поинтересовалась та всё тем же ровным, деловым, располагающим тоном. Такая непохожая на Райерсона и его прихвостней. Так искусно призывающая меня вообразить, будто есть кто-то, готовый пойти мне навстречу. Ах, мечта. – И почему Вы не обратились с этим напрямую к Себастьяну? Боюсь, положение таково, что из нас двоих именно он обладает более широкими возможностями, и, я уверена, в чём бы ни было дело, Себастьян может в два счёта… - Не может, – прервал я мрачно. – Себастьян и есть моя проблема. Кассандра промолчала, хотя что-то очень красочное промелькнуло в её обычно весьма сдержанном на искренние эмоции взгляде. Наконец, она вежливо улыбнулась: - Я вижу. Хотя прошу меня простить, я всё ещё не понимаю: если у вас трудности в личной жизни, то какую услугу органы правопорядка могут оказать Вам в моём лице? - Мои трудности не имеют ничего общего с ‘личной жизнью’. Это… – Я прокашлялся в ладонь, сделал пару глубоких вдохов. – Что Вам известно о моих отношениях со Смайтом, мэм? Она никак не отозвалась, предполагая, что я намерен продолжать. - На самом деле, их – в адекватном, здоровом, общепринятом формате – попросту нет. И уже давно не должно быть. Верите или нет, но, по существу, я официально расстался с Себастьяном ещё в начале апреля. И повторно ушёл от него насовсем в конце мая. - Хмм, – Кассандра прищурилась на секунду. – Надо же. Ко мне поступила совсем иная информация. - О-о, не сомневаюсь, – фыркнул я без юмора. – И тут мы подходим ближе к сути. В мои личные намерения и жизненные планы никогда не входило и сейчас не входит возвращение к Себастьяну. Более того, я предпочёл бы находиться так далеко от него, насколько это возможно. И это не просто чёртова беспочвенная блажь. Он послужил причиной множества ужасных событий – в моей жизни в том числе. – Понадобилось сделать усилие, чтобы подобрать нужные слова, хотя что-то подобное я продолжал твердить, кажется, часами напролёт. Разъедающая горечь, что они оставляли на языке, ничуть не исправляла положение. – В каком-то смысле, я в тупике: что бы ни происходило, не осталось ничего, что я смог бы правдоподобно доказать прямо здесь и сейчас, когда у меня на руках есть только мой лично пережитый опыт и несколько фактов, которые… - …лишь голословные утверждения, пока не доказано обратное. Ваше слово против его, стало быть, – кивнула Кассандра, подтверждая, что и для неё это было предсказуемой частью. Только она от этого факта испытывала довольство, мне недоступное. Я едва удержался, чтобы не вцепиться в собственные волосы. «Фрустрация меня доканает. Или люди. Да, скорее всего, это окажутся люди». - Кассандра, не торопитесь с выводами, прошу. Я отдаю себе отчёт, что неразумно надеяться на какое-то сиюминутное «правосудие». Учитывая-то, как вы выразились, широту его возможностей. Я с ней уже сталкивался, и не раз, и передать Вам не могу, как это страшно. Он лишил меня свободы перемещений, моей работы, мест, где я чувствовал себя в безопасности, и людей, которые являются всем моим миром. Как показывает практика, он лишил меня также и возможности быть услышанным и воспринятым всерьёз. - Звучит крайне драматично и занимательно, но я не думаю, что у меня есть время… - Представьте себя на моём месте! – прервал я, и отчаяние прорвалось в голос, тот самый, который все пропускали мимо ушей. «Спокойно, Курт, истерика всё только усугубит. Чем громче ты голосишь, тем активнее все отворачиваются в дискомфорте». Я снова вдохнул, прежде чем продолжить ровнее. – Кассандра. Вы наверняка осведомлены, откуда пришло Ваше прекрасное имя. Вы ведь знаете легенду? - Так звали безумную греческую прорицательницу. К чему это Вы вдруг? - Отчасти вы правильно сказали. Только девушка не была безумна. Не на самом деле. Она была царевной Трои, и да, её действительно наделили даром предвидеть будущее. Но затем она отвергла досужие ухаживания бога, который решил, что его подарок был гарантией её любви, и, разгневавшись, он проклял её, чтобы отомстить. С того момента все её предсказания звучали для остальных людей как витиеватый, но бессмысленный бред. Кассандру больше никто не слушал. Её списали со счетов, как сумасшедшую, бесполезную, дикую. Сколько бы она ни билась, всё без толку. Она так и осталась никем не понята; даже когда можно было предотвратить кучу бед, прими её всерьёз хоть кто-то в целом грёбаном городе. В итоге Троя пала, люди погибли тысячами. Понимаете, почему? - Войны не проходят без разрушений, – отозвалась Кассандра, будто отмахиваясь, но спросила не без интереса: – Что сталось с царевной в итоге? - Мрачная история. Кто-то из захватчиков изнасиловал её, а затем один вражеский правитель не то забрал её себе, как военный трофей, не то влюбился с первого взгляда и потребовал в наложницы, важно то, что и он игнорировал её пророческие предупреждения, вследствие чего их обоих убили по возвращению в Микены. Но я не для удовлетворения праздного любопытства о ней заговорил, – вернул я разговор в верное русло. - Для чего же? – осведомилась блондинка, приподнимая изящную бровь. - Я разве не сказал только что? – «Да от стен добиться понимания проще. Где уже моя Клитемнестра [3], я задолбался увязать в этом массовом помешательстве, пусть кто-нибудь уже прикончит меня к чертям». – Её судьба! Я чувствую себя так, будто проживаю нечто подобное. Всё происходит против моей воли, и я перестаю видеть выход. Я – не рассчитывал, нет, но всё же надеялся, что сегодняшний день что-то изменит. Хоть капельку. Зародит зерно. Положит начало чему-то. Я мог бы рассказать столько важного, если бы кто-то из держащих власть согласился выслушать. Преступники получили бы по заслугам, если бы кто-то менее уязвимый, чем просто мои друзья из клуба, поверил мне, стал копать в нужном направлении. И знаете, что пугает меня даже больше всего этого? Что я ВИЖУ прискорбно великое множество жертв в будущем, и знаю, что фактически, злодеяния можно было бы предотвратить. Но никто ведь не собирается, не так ли. - ‘Множество жертв’? Курт, вы заблуждаетесь, уверяю, – в голосе Кассандры почти прозвучало сочувствие. Но ‘почти’ ничего не стоило в большой картине событий. Поэтому я продолжил, в этой бесплотной попытке дозваться до кого-либо. - Всё, чего я хочу, это безопасности для людей. В Мэноре и за его пределами. Всюду. И этого можно добиться, только если на Себастьяна найдётся управа. Тогда он никому не сможет причинить зла, и он лишится возможности влиять ими на меня тоже. И я, наконец, оставлю всё позади, как один затянувшийся кошмар. Я, наконец, замолчал, давая собеседнице время обдумать сказанное мной, прежде чем что-то будет решено. Но Кассандра покачала головой, без единого признака перемен в её светлых глазах. - А. Значит, дело всё же в этом. Вы можете сколько угодно говорить о всеобщем благе, но всё сводится к одному: Себастьян и Курт. Личное дело. Которое Вы, друг мой, пытаетесь – не вполне уверена ещё, в каких целях – раздуть в громкую проблему общечеловеческой важности. – Я уставился на женщину, начиная контраргумент, но она цокнула языком и сразу же пошла не опережение: - Должна признать, Курт, довольно неожиданно и даже печально слышать всё это. Не представляю, как расстроился бы Себастьян. Впрочем, он знает Вас лучше меня, и я доверяю его суждению о людях. Так что не буду спешить с негативными выводами на Ваш счёт. Однако все эти бредни о троянских царевнах, поиске заступников, преступной деятельности совершенно безвинных лиц. Не особо правдоподобно, согласитесь. Оттого я не могу не спросить: возможно ли, что под влиянием каких-то накопленных обид или заурядного недопонимания Вы реагируете, хм, несправедливо остро? «И вот так, лёгким движением руки, я оказываюсь угнетателем незаслуженно оклевётанного Смайта, даже не имеющего возможности защитить себя от наветов. О-блин-чаровательно». Вслух я ответил лишь тяжёлым, однозначным взглядом, и в итоге окружной прокурор кивнула, недовольно и задумчиво. Мысленно просчитывая следующий ход. - Хорошо, допустим. – Заговорила она снова с самым рациональным видом. – Ситуация между вами серьёзна так, как Вы её обрисовываете, и состоять в отношениях больше нет сил. Что, в таком случае, мешает Вам осуществить свой заветный замысел ‘оставить всё позади’? - Вы ещё спрашиваете. Себастьян же! – буквально взорвался я. – Всё пошло от этого: он вбил себе в голову, что, во-первых, мир ему всем обязан, а посему он волен творить, что заблагорассудится, а во-вторых, что влюблён в меня до гроба. По обеим причинам, он считает, что мы должны быть вместе, несмотря ни на что – в том числе и моё яростное нежелание. Он… он лишил меня путей отхода, даже самых тоненьких тропинок. Я повязан с ним, заперт в его доме, в этом городе. Это против любых элементарных человеческих свобод, в конце-то концов. Но, как любезно напомнил мне нынче комиссар Райерсон, этого официально не происходит, пока он и подобные ему намеренно отводят глаза. Вы ведь не последуете их примеру? Вы-то, в отличие от них, здравомыслящий и честный человек, Кассандра, правда? Вы должны понимать, что так нельзя?! - Я понимаю, что не сделала в своей жизни ничего, что ставило бы под сомнение моё здравомыслие и честность, – отозвалась Кассандра негромко, с видом попранного достоинства. И это был настолько бесподобно пустопорожний не-ответ, что многие поколения юристов с самой зари времён могли бы подняться, чтобы поаплодировать. – Видно, что Вы эмоционально скомпрометированы. Может, было бы разумнее перенести наш разговор на более…спокойное время. Мы с Себастьяном подберём самое удобное, чтобы собраться всем вместе и обсудить, что именно Вас так задевает, согласны? - Нет, послушайте, – поспешил я, понимая, что моё время на исходе – скоро меня крайне учтиво выставят вон. – Дайте мне довести до сведения всё, что я знаю, окей? Я располагаю датами, именами, событиями. Просто проверьте, у Вас ведь есть всё для этого, так? Проверьте подлинность заключения о пожаре в клубе “Irish cream”, Кассандра, поговорите с пожарными на месте, с детективом, что вёл дело, Тинсли, его звали Шейн Тинсли. И обязательно обнаружите все указания на то, что имел место поджёг. Или… - Довольно. Теперь послушайте меня, – веско вклинилась та. Её тон заставил меня подавиться словами, которые она так истово отталкивала от себя. А потом люди будут удивляться, почему у меня пропадает голос, и возникают проблемы с речью. Ещё бы, если никому не было нужно, чтобы я говорил! Убедившись, что завладела моим вниманием, светловолосая женщина продолжила вкрадчиво: - Прежде всего, я рекомендовала бы Вам немного успокоиться – нам не удастся прийти ни к какому продуктивному результату, если Вы на всякий мой вопрос будете реагировать столь темпераментно. Держите себя в руках. Далее. Могу ли я уточнить, какое отношение Себастьян имеет к сгоревшему ночному клубу в Вашей фантазии? И на каком основании Вы утверждаете, что пожар был спровоцирован, если Вас там и близко не было той ночью? И верно я поняла – по Вашим словам, детектив Тинсли имеет отношение к якобы сокрытию истинных фактов происшествия и фальсификации заключения? - Чёрт, нет же. Тинсли стал лишь марионеткой в руках вышестоящих чинов, персонально комиссара, и… – «Что, если Кассандра вывернет всё таким образом, чтобы свесить на него всех собак? – подумал я в ужасе глядя на женщину, ритмично постукивающую по столешнице длинным ноготком указательного пальца. – О людях Смайта никто и не подумает, а козлом отпущения окажется лишь по принуждению причастный человек, и всё потому, что прокурору Джулай нужно было использовать мои показания в выгодном Смайту виде?». – Он не имеет отношения к преступлению! Не нужно извращать мои слова. - И в мыслях не было. Но глядите, получается, мы ни к чему не пришли на приведённом примере. А только снова вернулись к основному вопросу: Чем же моя персона может помочь Вам, – Кассандра скрестила руки на груди и откинулась на спинку своего кресла, глядя на меня с крайне не оскорбительной вариацией вызова в глазах и изгибе улыбки. – Что-то я подустала возвращаться к одному и тому же, круг за бессмысленным кругом. Вы нет? - Я только что сказал… - Ничего конкретно полезного. – Повела плечом женщина. – Попробуем прояснить с другого конца. Возможно, имеет место домашнее насилие какого-то рода. Себастьян бьёт Вас, Курт? - Нет, только ведь… - Подвергает иным физическим издевательствам? - Н-нет, но он… - Истязаниям сексуального характера? - Строго говоря, нет, однако… - Оказывает на Вас ещё какое-то губительное воздействие? – продолжала напирать она, и я не выдержал, взбрыкивая: - Нет же, МЕНЯ он и пальцем не тронул! Недолго стояла тишина, пока прокурор удовлетворённо улыбалась, а я осознавал в полной мере западню формулировок, в которой оказался. - Вот видите, друг мой, – со всем своим отполированным до блеска добродушием подчеркнула Кассандра. – Вы сами подтвердили, что Себастьян не представляет для Вас ни малейшей угрозы. Человек, который любит Вас и превозносит до небес. Стоит ли проявлять столько неблагодарности, бегая по инстанциям, выкрикивая какие-то пустые обвинения в толпу? - Но проблема ведь не только физическое насилие! – возразил я отчаянно. – Есть другие виды, вспомните, что не оставляют ссадин и синяков. Он считает себя в праве выбирать мой круг общения, прямо запрещает мне заниматься карьерой и самому решать, где мне жить и как себя вести… Это всё разве не насилие над личностью? Этого мало? Мне ещё непременно нужно продемонстрировать следы побоев, чтобы меня, наконец, восприняли всерьёз? Кроме того, дело не во мне одном. Вообще не во мне, к чёрту меня, сосредоточьтесь на главном: люди. Тот факт, что ваш разлюбезный Себастьян не поколачивает меня, не значит, что он со всеми вокруг столь же милосерден! Ослеплённый собственными порывами, он просто снёс с пути девчушку, меньше его и легче, не заботясь, что она пострадает при падении, и… - Ш-ш, Курт, что за инсинуации? И не повышайте голос, не потреплю неуважения в моём же офисе! – шикнула на меня Кассандра. Оказалось, действительно, вспомнив Шугар, я пылко вскочил с кресла и заговорил громче. Одарив собеседницу сердитым взглядом, я опустился назад. – Что мы говорили насчёт темпераментности, м? Контролируйте своё поведение. - …Я, да? – боги, что за парад лицемеров, все эти элегантные персоны в больших креслах, с такой радостью перекладывающие на меня собственные недостатки. – Это мне нужно себя контролировать? Я, что ли, в противном случае, разобью кому-то голову, думаете? – я рассмеялся, безрадостно, пустотело. – Прелестно, Кассандра. Просто прелестно. На это, женщина нахмурилась лишь сильнее, тщетно скрывая раздражение за фасадом оправданного неудовольствия. Я был на той точке, что мне становилось уже решительно плевать. - Серьёзно, ‘друг мой’, Вы – ну хотя бы примерно – представляете же, сколько людей пострадало в процессе организации Себастьяном нашей совместной жизни, а? Не знаю, встречаетесь ли вы с ним за ланчем, чтобы в дружеской обстановке обсудить, кого он велел устранить или выжить из города на неделе, или у вас как-то иначе заведено, – взор прокурора наполнился едва-едва скрытой враждебностью, но она быстро взяла себя в руки и услужливо приняла позу внимательного слушателя. – Только за минувшие несколько месяцев, было подчистую разрушено несколько клубов, множество людей запугивали, подкупали или обманывали, чтобы те не могли оказать мне помощь, дать работу, предоставить убежище. Прошло с полдюжины похорон. Адам Кроуфорд. Родерик Фланаган. Артур Абрамс. Рональд Адамс. Элис Адамс. Шуг… - Не вышибайте из меня слезу, Курт. Я вижу человеческие трагедии каждый день. Вы думаете, меня проймёт Ваш «список смерти»? Приберегите драматизм для впечатлительных присяжных, но я не выношу приговоры, я выполняю настоящую работу – так что мне требуется что-то куда серьёзнее. - Чем утраченные человеческие жизни? Окей, воля ваша, есть жизнь, что висит на волоске под постоянной угрозой и нуждается в защите, но всё ещё упрямо держится. Живой человек, улавливаете? Жертва преступного умысла, которая задавала слишком много вопросов, из-за чего лишь чудом избежала смерти, но оказалась на больничной койке с жуткими травмами. Это для Вас достаточно серьёзно? - Заставляет задуматься, – вздохнула Кассандра, заставляя меня обречённо похолодеть от отсутствия всякого сочувствия или тревоги за умирающего в облике. Только стальная непреклонность да желание как можно скорее умыть руки. – Отдаю должное. Сильно сказано. Особенно, окажись правдой. Ах, Курт, с Вашим воображением сценарии для мыльных опер писать. Не знаю, что стало причиной столь глубоких заблуждений… Я слышала от Себастьяна, что Уилл нашёл Вам в помощь отличного психиатра, может, это по её части? В любом случае, я уверена: если Вы дадите себе время, то поймёте сами, как глубоко в иллюзиях увязли, сколь сильно ошибаетесь касательно реальности вокруг. - То есть, теперь я ещё и психически нестабильный получаюсь? Удобно, – «похвалил» я за находчивость, не в силах найти иную реакцию, кроме как предложить с болезненным сарказмом: – Продолжайте, мне дико интересно. - Вы запутались. Позволили сомнительным суждениям руководить поступками – что привело Вас, в числе прочего, нынче ко мне. Я догадываюсь, как сложно адекватно оценивать свои действия в такие непростые времена, хм, обострения, а потому не стану ставить Вам в вину сегодняшний казус, когда… Вам станет лучше. - Восхитительное благородство, – улыбнулся я, чувствуя действительно как будто со стороны, как слёзы закипают в глазах. Всё, что происходит сейчас. Кафка мог бы сочинить такое в своём коронном стиле. Но этому не полагалось происходить на самом деле. - Судьба наградила Вас исключительным человеком, который без ума от Вас. Вам следует это ценить. - Да ну. Судя по всему, вы все цените это достаточно, чтобы мне не приходилось, – помотал я головой, и это прозвучало, как отличная шутка. Почему-то никто не засмеялся, ни бесстрастная женщина передо мной, ни безмолвная тень позади. У меня по щекам катились прохладные слёзы, хотя, как таковым плачем это не являлось. Что это было тогда? Истерика или – вдруг Кассандра сделала верное предсказание, безучастно ткнув пальцем в небо, и это был нервный срыв. «Понимают ли люди, переживающие нервный срыв, что это именно он с ними происходит? И что важнее, имею ли я право на такую роскошь?.. Оттого всё и звучит, как абракадабра…» - Неужели и впрямь все правы, кроме меня, – произнёс я, механическим голосом. – Уютно устроились по другую сторону списка смерти. Себастьян, Эмма, Тина, Сэнди, Кассандра… Так не должно быть. - Извините мне мою откровенность, но в действительности, мне глубоко начхать, как по вашему мнению что-то должно быть. Не нужно устраивать здесь слёзных морей. – Женщина, брезгливо поджав губы ненадолго, достала из внутреннего отдела стола коробку с бумажными платочками, и оправила её в мою сторону по свободной поверхности стола. Я хмыкнул, почти позабавленный её реакцией, промокнул веки с чинным видом, несмотря на подрагивающие руки. - Вы должны меня извинить. До меня-то уже дошло, но вот мои слёзные железы всё ещё, видимо, не получили предупреждения, что всем плевать на мои эмоции, и их не стоит выражать. - Не прибедняйтесь, дорогуша; моего времени было потрачено предостаточно для одного дня, давайте сворачиваться. Будем, как взрослые люди, реалистами. Себастьян Смайт считает, что Вы ради каких-то целей должны непременно присутствовать в его жизни. Хоть в припадке рыданий бейтесь, а и Вам, и мне, и лакею у дверей очевидно, что именно так и будет. Берусь даже предположить, – Кассандра сделала значительную паузу, но продолжила, как бы между делом, чуть подаваясь в мою сторону, – что чем скорее Вы сами примите это, как данность, тем меньше вымышленных похорон Вам придётся посетить. Но это – так, – закинув светлые кудри за спину, мило и безразлично улыбнулась женщина, выпрямляясь, – чисто моя догадка. Мне даже не хотелось исправить это пусть язвительное по своей природе, но ошибочное по сути заключение: напротив, если подумать, это был один из самых популярных советов, что мне давали, в той или иной форме. Странная тяжесть, будто ленивая, обосновалась в костях, и я медленно откинулся на спинку кресла и, субъективно грузно, сполз глубже по сидению. В ушах мерно шумели шуршащие, замедляющиеся ритмы – вряд ли бы это был ток крови, такой-то вялый; кожу покалывало, как от лёгкого морозца. Я замерзал. Небольшой ещё не до конца отключившейся частью своего мировосприятия я уловил звучание и красивого женского голоса тоже. - …устраиваем с мужем в грядущую субботу… будем, разумеется, польщены вашим с Себастьяном присутствием… – это Кассандра безмятежно вещала что-то пустое. Мало что понимая, я наблюдал, как губы её снова шевелятся, и попытался, сосредоточившись, вообразить себе, что за чушь несёт эта женщина теперь. - Курт, Вы выглядите нездоровым. Всё в порядке? «Как будто тебе есть до этого дело, не смеши народ». - Меня тошнит, – отозвался я, с определённым трудом шевеля языком, и попытался встать. - Проводить Вас в уборную? – вполсилы любезно предложила прокурор. Я помотал головой, опираясь о кресло, но всё равно теряя равновесие. Куда уходили все силы? Их будто вытягивало безумие вокруг, оставляя меня опустошённым и мечтающим о конце. - Меня тошнит от Вас. – Пространно разъяснил я. – Ото всех вас, вообще-то. В каком-то смысле, вы куда хуже Смайта. Вы позволяете злу твориться. Из-за такого вот отношения он и считает, что ему всё разрешено, и даже небо не предел. Вам, Кассандра, надлежит представлять закон. А Вы потворствуете беззаконию, и тешите Смайта, что никаких последствий не будет… Как и обещал раньше, Дэйв проворно поймал меня во время опасного крена вбок. Мой герой. - О, я смотрю, Вы немного неверно истолковали природу моей лояльности. – Игнорируя моё очевидное ухудшение, отметила Кассандра голосом загустевшим, но по-прежнему безвкусным. – Его дружба многое для меня значит: я обязана Себастьяну очень, очень многим. Поощрение и некоторые, хм, послабления – малая услуга, которой я могу отплатить ему. - К тому же, – усмехнувшись, добавила Кассандра после короткого молчания. – Он просто невероятная личность, Вы не находите? Наблюдать его вблизи… привилегия. - Это же вы бредите, – отрицательно качая головой, заключил я. – Меня окружают сплошь умалишённые, Дэйви, ты видишь? При чём, все ведь как один твёрдо убеждённые, что это я с головой не в ладах. То ещё зазеркалье, да? Карофски отозвался лишь неясного происхождения вздохом; но вслух обратился он к Кассандре: - Вы здесь уже закончили, мэм? Думаю, мистер Хаммел готов ехать домой. - Обожди секунду, – велела она. – Дело в том, что Себастьян просил меня поставить его в известность, когда Курт нанесёт визит, так что… - Уууф, ну нет, – простонал я, прячась лицом в бицепс Дэйва. – Мы не должны были встретиться до самого вечера. Не слушая, Кассандра нажала кнопку громкой связи и поинтересовалась обыденным тоном, – Кэти. Мистер Смайт прибыл? - О да, мэм, – радостно подтвердила секретарша. – Буквально только что. Калеб как раз за ним… А, они здесь. - Славненько. Будь добра, пригласи его. – Велела Кассандра и, выключив аппарат, обратилась ко мне. – Не пойму, на что Вам-то в жизни жаловаться, Курт? С Вами ведь носятся, как с писаной торбой. А всё мало. Раздосадовано морщась на это её ну очень правомерное замечание, я попытался увлечь Дэйва к двери, отвлечённо прикидывая, как отреагируют все присутствующие, если я просто продолжу путь на выход и к машине, просто игнорируя приход Смайта. Если бы не большая вероятность, что за это моему помощнику потом достанется на орехи, такое можно было бы провернуть. Предпринять попытку, на худой конец. Себастьяну потребовалось две с половиной секунды, чтобы оценить ситуацию при появлении. - Отдай мне, – обратил он Дэйву, который после небольшой паузы поспешил послушаться. Меня со всей аккуратностью перенаправили в новые руки. Себастьян поцыкал. – Ангел, Ангел. Я же просил, не загоняйся. Но ничего. Держу тебя. Всё наладится, – прошептал мне на ухо, бережно прижимая к себе. - Не хочу, чтобы меня держали, – пробормотал я, звуча едва-едва. – Хочу совсем исчезнуть. Сыт тобой по горло… - Да, да, конечно, – миролюбиво согласился Смайт, не вслушиваясь. – Хээй, вот так, Ангел, стоим прямо, остаёмся в сознании. Скоро окажемся дома, пару дней отдохнёшь. Обопрись на меня. – Перехватив меня поудобнее за талию, парень обратился поверх моего плеча к пассивно созерцавшей нас Джулай: - Спасибо, что присмотрела за Ангелом, Кэсси. - Не благодари, – дипломатично улыбнулась та. – Зачем ещё нужны друзья? Мы с Куртом славно поболтали. Я узнала много интересного из древнегреческой мифологии. Уверена, со временем он объяснит мне, что значат два других моих имени тоже. - Рад, что вы ладите. Признаюсь, из-за сегодняшней его эскапады я опасался. - Нонсенс. Это такой пустяк. Меня, правда, немного обеспокоила его реакция на некоторые темы. Такой впечатлительный юноша… Я попробовал сказать, что, во-первых, не пошла бы она на хуй вместе со своими снисходительными комментариями (и Смайта пусть прихватит за компанию), а во-вторых, какого чёрта они тут говорят – я ведь всё ещё нахожусь в этой же комнате. Но на этот раз даже я не расслышал собственные слова. Хотя поступающий воздух холодил мою грудную клетку изнутри, каким-то образом он всё равно ощущался душным и даже – отсутствующим, если можно так выразиться. Я как раз с бестолковым любопытством гадал, как такое возможно, пока откуда-то извне до меня долетали отголоски разрозненных разговоров, обрывки чьих-то обращений. В какой-то момент передо мной возникло неожиданно близко серьёзное лицо доктора Шустера, из чего я сделал вывод, что мы уже в Мэноре. Но отозваться на это какой-то реакцией сил и намерения не находилось. Остатки сознания я терял под аккомпанемент взволнованного, мелодичного, ненужного «Ох, Ангел, сладкий, ты ещё с нами?.. Ангел? Ангел, эй, эй, эй, ну же, посмотри на меня! Курт! Курт! К…», плавно переливающегося в дивные и изогнутые под разными забавными углами звуки IAMX’вской “Bernadette”. И я плыл в ней; полусонно глазея по сторонам и вверх, медленно, блаженно медленно плыл. Или – не берусь утверждать наверняка – это всё вокруг плыло мимо меня, обволакивая, не задевая, притупляя боль в голове и рези в лёгких. Плескаясь в прекрасной, тоскливой до надрыва музыке, я вновь сосредоточил своё существо на Смайте и форсировал всё самое мирное в нём, занятое другими задачами и вопросами, кроме как желать причинить кому-то вред. Или поженить нас с наскока. Всякий раз меня встречала волна сопротивления, от которой умиротворённый мирок вокруг меня трещал по швам, от меня разводами по воде расходились просьбы в пустоту, разъедая ноты, пока песня не затихла совсем, и я не пришёл в себя. К классическому запаху нашатырного спирта и 3-м встревоженным взглядам. - Добрый день, господа, – слабость в моём голосе отдавалась сильным эхом и фонила звучание, но это было лучше, чем ничего. – Я ничего важного не пропустил? Смайт выглядел сдержанно возмущённым чем-то, со своим суховатым смехом облегчения и аккуратными объятиями, в которых чувствовался внутренний конфликт: желание любой ценой сберечь хрупкий объект от всевозможных повреждений и вместе с тем – неумение удержаться от собственнического прикосновения, агрессивного в своём естестве. Уилл велел мне оставаться в постели до ужина, основательно поесть и после тоже особо не перенапрягаться, выпив не менее пяти стаканов воды в промежутке. Затем он отправил Лану, явившуюся на звон, с рецептом за нужными лекарствами и тоже ушёл, тактично попробовав увести с собой и Карофски, но тот намёк проигнорировал, оставшись на прежнем месте. - Он же теперь в норме? – спросил Дэйв у начальника, глядя на меня так, словно всё ещё считал, что я могу рассыпаться в пространстве на молекулы. Себастьян понимающе улыбнулся: - Ты слышал доктора. Курту просто нужно перевести дух. Тот ещё денёк выдался, ха? – поинтересовался он, поглаживая тыльную сторону моей ладони, что утянул себе на колено, но обращаясь безошибочно к охраннику. Дэйв кивнул угрюмо, и Смайт моментально помрачнел тоже. - Я ведь заранее понятным языком разъяснил всем ситуацию и намеренно просил проявить мягкость и уважение. – Посетовал он, будто сам себе, а затем обратил на меня моментально теплеющий взгляд. – Не позволяй этим неразумным людишкам расстраивать себя, мой ангел, не принимай близко к сердцу. Они там все, у Кэс и у Сэнди, вероятно, с первого раза не уловили серьёзность моих слов. Я проконтролирую, чтобы подобного недопонимания между нами больше не возникало. Впредь они дважды подумают, прежде чем усложнять тебе жизнь. - Не надо ничего контролировать, – устало попросил я, прикрывая глаза ненадолго. – Меня отсутствие адекватной реакции расстроило, а не чьи-то обидные замечания. - Замечания всё-таки были? – тут же уцепился Смайт, возмущённо выпрямляясь рядом со мной и глядя мне в глаза настойчивее. – Кто тебя обидел? - Я вовсе не к тому… Почему ты никогда не улавливаешь в моей речи того, что действительно важно для меня? - Ты можешь молчать, – щедро разрешил Себастьян, начисто игнорируя отчаяние в моём воззвании, словно я ничего не сказал только что. – Не знаю, зачем их-то покрывать, но это твоё право, и я его уважаю. - Ты всё равно узнаешь все имена, – озвучил я то, что он оставил опущенным в этом его «благородном» дозволении, и Смайт рассмеялся, кивая: - Всё равно узнаю. Мои друзья сидят не только в верхах. И сколько из них обожают докладывать о малейших промашках своих боссов прямо у тех за спинами? Страшно представить. Сплошное корпоративное веселье. На этой радостной ноте Смайт объявил, что, к большому сожалению, планирует вернуться до ужина к работе, и поинтересовался, кого ко мне прислать до его возвращения. - Я не немощный, чтобы нуждаться в сиделке, – отказался я. - Не обязательно воспринимать это так. Дружеское присутствие? Мне не по душе оставлять тебя совсем одного, ты знаешь. – Я всё ещё не выражал восторга от идеи, что кто-то непременно должен околачиваться рядом несколько часов, но Смайт уже нашёл новое решение: – О, гляди, Дэйв здесь, он может остаться, правда, Дэйв? - Без проблем, – коротко подтвердил тот. Я запустил руку в и без того уже взлохмаченные волосы. - В этом нет совершенно никакой необходимости. Честное слово. Идите, занимайтесь своими делами, со мной ничего не случится. Не хочу никого обременять. - Мне не трудно, – пожал плечами Карофски, и Смайт махнул в его сторону рукой: - Слышал, Ангел? Никто не обременён. Но в самом деле, если ты возражаешь против Дэйва, мы можем позвать кого-то ещё. Твой добрый друг Броуди может отложить отлёт, по большой дружбе-то, – я помотал головой. Пусть уезжает прочь отсюда, пусть поскорее уезжает. – Нет? Тина согласилась бы с радостью. Тоже нет? Окей, Эмме я безоговорочно… - Дэйв остаётся, прекрасно, мы перекинем партейку в картишки, вспомним несколько старых рыбацких песенок, скучать не придётся, можешь уже идти. - Вот и славно, – просиял Смайт, ничуть не задетый тоном моего согласия, покуда это было согласие, чмокнул меня в макушку с преувеличенно артикулированным «Муа!» и удалился. Сколько жизнерадостности от человека, который только что буквально дышал недовольством на своих людей и явно не хотел оставлять своё место подле меня вакантным. Я откинулся на подушку, до странности обессиленный. - Он ведь не в офисы поехал, – полувопросил я у Дэйва, который подтягивал ближе к кровати стул от туалетного столика. Присев, мужчина пожал плечами скованно: - Сдаётся, не напрямую, нет. Шороху, поди, наведёт там. - Наведёт, – повторил я медленно, устало моргая. - Они это заслужили сегодня, – упрямо напомнил мне Дэйв, насупившись, словно любые перенесённые мною нынче неудобства были оскорблением и ему лично. – Самодовольные козлины. Себастьян всё исправит. - И что это кому даст? – поморщился я вяло, вздыхая и пытаясь собраться с силами. – Напиши ему вдогонку, от меня: пусть держит себя в руках, что бы там ни задумал. И если кто-то пострадает, я… не знаю, что такого могу сделать. Придумай какую-нибудь угрозу сам, я выжат. Дэйв фыркнул что-то, упорно отказываясь оставить свои обиды на провинившихся чиновников, но послушно набрал что-то на своём громоздком телефоне, прежде чем предложить мне ещё воды. Не прошло и двух минут, как аппарат пару раз пиликнул об ответе, и охранник, коротко глянув, тут же развернул его ко мне. Я прищурился, пытаясь разобрать чуть расползающиеся строчки на небольшом экране, светящемся сейчас болезненно ярко для моего комфорта, порождая где-то за глазами резь, тут же уходящую тяжёлыми потоками к затылку. --исходящее-- Извиняюсь, если отрываю от чего важного. Но это насчёт Курта. Он здесь всерьёз переживает из-за твоих планов на день. Просил держать себя в руках. Чем мне его успокоить? --БОСС-- Ему отдыхать надо, а не тревожиться за не видящих рамок бестолочей, но это же Ангел, ничего удивительного. Спасибо, что поставил в известность, Дэйв. Будь добр? --БОСС-- Курт, ангельское мой сердце, заверяю тебя, что все головы останутся на плечах. Не пойму, отчего это так важно, но я ручаюсь. Однако и совсем спустить подобный выход за линию с их стороны не могу тоже; повторение сегодняшнего инцидента неприемлемо. Они все в курсе этого, а кому памяти не достаёт, как раз сейчас и освежат информацию. Дисциплинарные меры, ничего больше, даже не бери в свою восхитительную голову. Прискорбно, конечно, сколько бесценных душевных сил тратится на подобных персон, недостойных твоего внимания. Мне хотелось бы, чтобы впредь ты постарался беречь побольше для меня. Как думаешь, выйдет? ;) --БОСС-- О, и кстати, насчёт твоих предположений утром. Можешь не думать – в ближайшее время я не собираюсь оставлять тебя из-за ерунды, вроде налогов. В финансах что SSF, что моих личных, комар носу не подточит. Мы в полной безопасности от федералов :D Оставалось только подивиться – как скорости некоторых особ в передаче всего услышанного от меня Хозяину, так и скорости самого Хозяина в обработке получаемой информации. Наверняка, существовала некая урегулированная система учёта наушничества. Просто ли Смайт собирал доносы от бесконечного количества своих источников, или каким-то образом отсеивал информацию, собирая лишь сколько-нибудь важные факты на выходе? Было ли у него в обиходе что-то вроде записной книжки в плотной обложке, в которую он вносил бы ту или иною цитату, намеренно планируя однажды использовать её в разговоре с объектом, или просто держал всё в голове, жонглируя своими знаниями в дальнейшем? Но вся эта мерзость, разумеется, была несущественна. Главным было, что никому не грозила прямая опасность, как в департаментах, чьи служащие не только подвели меня, но параллельно и не оправдали ожиданий благодетеля, так и в далёкой больнице, от раздумий о которой Смайт был так ладно отвлечён. Я негромко обратил Дэйву «спасибо» за его услуги связного и прикрыл саднящие глаза – мигрени бывали безжалостны в этом плане временами. Свет, цвета, запахи, движения. Всё что угодно могло спровоцировать усугубление. - Не станешь отвечать? – уточнил Карофски, на всякий случай. - Не-а, – подтвердил я. – Какая необходимость? Он дал слово. - Тогда не стоит волноваться, – уверил меня Дэйв не допускающим сомнения тоном. – Себастьян, он всегда найдёт способ сделать по-своему, но. На его слово можно положиться. - Мне б твою убеждённость, – хмыкнул я, всё ещё не размыкая век. Так было сподручнее всего: никаких ярких красок окружающей обстановки, только наши приглушённые голоса. Впрочем, разговор вскоре прекратился, моей квёлостью и нескрываемым желанием Дэйва дать мне возможность отдохнуть в тишине. Трудно было определить, уснул я в какой-то момент, или просто абстрагировался так глубоко, что реальность отошла на второй план, уступив коматозной безмятежности, пока охранник нёс свою вахту неподалёку. Я вернулся из этого странного, бессмысленного состояния какое-то время спустя, когда где-то в небрежно брошенном Смайтом на банкетку пиджаке заиграла мелодия звонка. Это был отец. На секунду я вообразил себе, как беру трубку, рассказываю ему о веренице сегодняшних неудач, почти смехотворных в своей предсказуемости. Как выкладываю ему всё с самого начала, как на духу. Уж он-то выслушает меня. Я представил себе, как мой папа возмутится, примчится ко мне на выручку, как когда я был ребёнком и попадал в неприятности в школе, и – если не исправит всё, то уж наверняка сделает лучше. Это, должно быть, часть очаровательно наивного мировоззрения большинства детей. Папочка – замечательный. Папочка – сила, с которой всегда приходится считаться. Папочка – победитель. Он никому не позволит командовать мной, отнимать мою жизнь, и он… непременно увезёт меня домой, подальше от Смайта и его почитателей, никаких проблем. Я улыбнулся собственным фантазиям, проглатывая ожидаемый слёзный комок в горле. Уверен, мои глаза даже не блестели, когда Дэйв передал мне телефон. В последнее время я старался избегать разговоров с отцом, потому что это было непросто, но, как и обычно при необходимости, я старательно сохранял голос ненапряжённым и спокойным. Не было необходимости изображать великую радость – папа распознал бы фальшь в этом, он знал, как я звучал в периоды искреннего счастья и воодушевления, - но вот обыденную лёгкость сыграть перед ним мне было по силам. Что-то в папином тоне было странноватое нынче, чему я старался не придавать значения и не позволять возможности развития, в остальном же беседа была ненасыщенной и бесцветной, но безопасной. Папа снова поинтересовался, когда я собираюсь навестить их с Кэрол. Я как можно более естественным образом отразил его вопрос, справившись о здоровье мачехи и новостях от брата. Всё это было до обидного неловко, так что неудивительно, что разговор продлился едва ли десять минут. - Чего опять грустишь, человечек? – обратился Дэйв негромко, подпихивая коленом матрас с моей стороны, неощутимо, на самом деле, больше ради самого жеста. Я перевёл на него рассеянный взгляд, опуская отключенный телефон на грудь. - Так хотелось бы уехать отсюда. Такая новая мечта, знаешь. Я мог бы вернуться домой. Хотя бы ненадолго. - Вряд ли это сейчас выйдет, – мотнул головой мужчина, оспаривая с какой-то неожиданной мягкостью. – Сам понимаешь. Вот ты уедешь – и где гарантия, что добровольно вернёшься назад? Ясное дело, никто не станет так рисковать. - Мне залог, стало быть, ему оставить? – хмыкнул я. – Документы и личные вещи, ха? Долговую расписку какую-нибудь. - Не только Хозяину. Мне, и Сантане вон, и доку, и народу на кухнях тоже, – пробурчал Дэйв, понижая голос. На мою вопросительно приподнятую бровь, он недовольно прояснил: – Гипотетически, если ты надумаешь слинять, не один Себастьян огорчится. То есть, он больше всех, конечно, но… Хочу сказать. Здесь помимо него есть ещё люди, кому ты… ну. По душе? Мы совершенно не ожидали, что ты возникнешь в наших жизнях, но теперь, когда ты есть, кхм. Это даже хорошо. По крайней мере… в сто раз лучше, чем прежде было? Появляется… равновесие. Ты в этом, вроде как, молодец. Потому что уравновешиваешь… всякое. - ‘Уравновешиваю всякое’, – повторил я растерянно, чуть улыбаясь почти против воли на всю сбивчивую формулировку Карофски своих мыслей на мой счёт. – Это комплемент? - Так да! Как я и говорю, – глядя мимо меня, в подушку за мной, подтвердил тот, со своими традиционными признаками смущения. – Беспрецедентный, кхм, случай. Поэтому ты не должен… маяться, ведь. Ведь ты уже на своём месте, и я, и мы все тут. Э. Довольны? - Спасибо, – моя слабая улыбка стала немного увереннее. – Я вами тоже доволен. Просто… Моя семья, моя жизнь. Ты же понимаешь, что я не могу взять и перестать желать обрести всё это снова? - О! Твои родители всегда могут приехать сюда, как поступает мадам! – внезапно просиял Дэйв. – Места всем хватит за глаза, и я уверен, Хозяин… - Боги, нет, – прервал я, будто костенея. – Я скорее проглочу язык, чем позову кого-то ещё из моих родных в Сан-Франциско. Наш любезный Хозяин создаёт этому городу нехорошую славу. Я не могу… я отказываюсь ставить под удар моего отца и Кэрол и кого угодно ещё. Себастьян не в состоянии… относиться к членам моей семьи с должной бережностью. Спустя некоторое время, что мы провели, погружённые в задумчивость, Дэйв предложил скованное: «Мне жаль», прежде чем кто-то из горничных принёс новые лекарства по распоряжению Шустера. Это также стало частью рутины. Таблетки по расписанию, четырёхразовое питание под присмотром, квота воды, что должна быть обязательно выпита за день, регулярная терапия с моим персональным доктором Бриджем [4]. Головные боли, головокружения, нестабильный сон, неотвязная усталость. Себастьян, его броско сияющие улыбки, незабываемая зелень влюблённых глаз, требовательное тело, неколебимая уверенность в собственной правоте, трогательная внимательность и претензии на взаимность. Мой хаотично сформированный круг общения: Тина, что вопреки всякому здравому смыслу готова была отдать друга на растерзание ради сохранения дружбы; Хантер, с которым никак не побыть наедине; мои мэнорские друзья в самых разных сферах обслуживания, коим положение запрещало даже считаться таковыми; дети, что не имели ко мне, технически, никакого отношения, но и не привязаться к которым всем сердцем было нельзя. Попытки лавировать в путаном пространстве каждого дня, сохраняя местного героя страшных сказок сытым и умиротворённым, не утратив при этом самого себя окончательно. Отсутствие движения вперёд; заполнение стылых часов подобием деятельности, поиск крупиц смысла в пассивном выживании. И здесь годилось всё – добротная литература, званый ужин, прополка грядок от сорняков, плавание, составление букетов, пение без аудитории. Что угодно, способное отвлечь – от скуки или стресса днём, от кошмара или притязаний на физическую близость ночью, от капкана унылых мыслей и пугающе реалистичного ощущения погружения под лёд. Наконец, в первое июльское воскресенье – день долгожданного прилёта Симоны, любопытно отметить, - когда я, сам того не замечая даже, уже почти убедил себя прекратить ждать чуда, меня и нашёл Блейн. [1] The Ultimate Question of Life, the Universe, and Everything – из книги Дугласа Адамса “The Hitchhiker’s Guide to the Galaxy” (1979), 1-го из пяти романов серии. По сюжету, спустя семь с половиной миллионов лет вычислений на Многомудром Компьютере (Deep Thought), ответ прозвучал как «42». [2] Подразумевается знаменитая история поимки легендарного чикагского гангстера Аль Капоне (Al Capone, 1899 – 1947), в 20-х годах прошлого столетия активно и успешно промышлявшего нелегальными делами, в коих его не получалось адекватно обвинить. Федеральные службы подловили его в итоге на неуплате налогов, за что Капоне получил срок в 11 лет, что преимущественно провёл в Алькатрасе (Alcatraz Island, San Francisco Bay, California). По выходу из тюрьмы, с подорванным здоровьем и утраченным криминальным влиянием, вскоре скончался. [3] Клитемнестра была дочерью Леды, сестрой Елены и супругой Агамемнона; осталась в Микенах во время десятилетнего похода на Трою, когда и завела роман с кузеном мужа Эгисфом. Вместе с любовником задумала убийство Агамемнона, а заодно – и его новой рабыни/наложницы/возлюбленной Кассандры, за что была позднее убита родным сыном, Орестом, которого, в свою очередь, за акт матрицида пытались проклясть Эриннии, суровые богини мести, но им помешала Афина, принявшая сторону юноши. [4] Роберт Бридж – один из центральных персонажей бесконечно печального британского сериала “Afterlife” (2005-2006, автор идеи Стивен Фолк). Бристольский профессор, не практикующий психотерапевт, изначальной жизненной целью которого было развенчивание наукой и логикой необоснованных эзотерических, религиозных идей, а также людей, их практикующих. Встреча с медиумом Элисон Манди и решение сделать её объектом своих исследований и дружеской заботы несколько смещают его жизнь с привычной оси. *На вечеринке Хантера Курт исполняет “Only You” by Ellie Goulding