Все, что нужно знать

У большинства молодых людей смерть часто оказывается где-то за пределами реальности. Они знают о ней чисто умозрительно, это факт, который существует, но где-то далеко, вне настоящих ощущений, не здесь и сейчас, а когда-то потом. Он не имеет вкуса, цвета и запаха, в нем отсутствует материальность, в отличие, к примеру, от таких возможных событий, как еда или секс. Или любовь. Для Розы Тайлер смерть всегда была более чем реальна. С первой секунды сознания, когда в ее жизнь вошли слова матери: «твоего отца сбила машина» и надолго лишили ее возможности ощутить себя защищенной. Если говорить точно, то до 19 лет. До того самого вечера, когда в ее жизнь вошел Доктор. Он был такой невероятно старый для ее едва оперившейся юности, что она даже не задумывалась, что за сила связала волю и заставила сначала рисковать жизнью, затем пойти следом, чтобы снова и снова рисковать. Он был невероятный. Смешной и серьезный, ребячливый и мудрый, невероятно глупый и потрясающе умный, все сразу и по отдельности. Сплав, от которого у нее моментом снесло крышу, причем так, что она этого даже не заметила. Он увлек ее в сверкающий разноцветный мир, где не было места будничным заботам, где постоянно происходило что-то невероятно важное, где приходилось каждую секунду сражаться со смертью, благодаря чему ты вдруг чувствовал себя несокрушимым. Почти бессмертным. И защищенным. Впервые со смерти отца она была защищена. Ее душе ничего не угрожало, пока можно было видеть его улыбку и смешные оттопыренные уши. Пока можно было слышать его голос, выкрикивавший ее имя и выговаривающий с укором, что однажды он таки найдет того, кто будет его слушать. А она разве не слушала? Когда Доктор сменил тело и стал молодым, у нее был настоящий шок. И вовсе не потому, что смена тела для нее что-то значила. Ей конечно казалось, что она хочет того, старого Доктора, с морщинками в уголках глаз и сломанной улыбкой, который смешно и неловко взмахивал руками каждый раз перед тем, как ее обнять, но это была не правда. А правда заключалась в том, что новый, молодой и красивый Доктор заставил ее заглянуть в себя и увидеть то, чего ей видеть вовсе не хотелось бы. Она разглядывала его тайком, еще тогда, дома, когда он лежал в ее кровати, непривычно хрупкий и беззащитный, и каждый раз при взгляде на его лицо ее сердце куда-то улетало, далеко-далеко, заставляя забыть о том, что он не человек, а она всего лишь юная земная девчонка, и оставляя в сознании лишь жгучее желание ощутить его ладони на своей коже и прикоснуться самой. Микки и мама были теми остатками реальности, за которые она старательно цеплялась, совершенно не думая о том, насколько это может быть жестоко, давать надежду тогда, когда ее давно уже нет. Обманывать, пусть и невольно, того кто хочет обмануться сам и радостно принимает за правду любую, даже самую очевидную ложь. Но она должна была убедить Микки, что у него есть шанс на будущее с ней, потому что это ставило пусть хиленький, но хоть какой-то барьер между ее жизнью и тем будущим, которое надвигалось на нее вместе с новым обликом Доктора. Когда он больше не был смешным и старым, когда он стал вот таким вот, молодым и красивым. Если даже старого она любила и могла бы дать ему все, что бы он не попросил, просто не сознавала этого до тех пор, пока он не отослал ее прочь от себя, чтобы спасти, то сейчас у нее не было шансов. Ни одного, ни малейшего. И никакие выстроенные вокруг души защиты не могли спасти ее от его глаз, и голоса, и улыбки. Чужая смерть заставляет ценить свою собственную жизнь. Роза давно это знала. Когда видишь, как чьи-то глаза закрываются навечно, поневоле начинаешь думать, сколько осталось тебе, и как много надо успеть. Доказать всему миру что ты жив и не собираешься умирать. Убедить самого себя, что кровь в твоих венах по прежнему горяча, а сердце бьется полно и сильно, что ледяное дыхание чужой смерти тебя ничуть не задело. Может если бы Кассандра не умерла на ее глазах после сумасшедшего дня, Роза бы не рискнула обнять нового молодого Доктора наедине так быстро. Может, защита которую она построила уберегла бы ее от первых опрометчивых шагов, а там все вошло бы в привычку и как-то устаканилось, но случилось то, что случилось: ее потревоженные чужой смертью инстинкты требовали немедленного подтверждения жизни, а рядом был только Доктор, больше никого. И она обняла его, прижалась к нему всем телом на гудящей палубе Тардис, ощущая биение двух сердец против своего одного, и его прохладную, чуть колючую щеку рядом со своей, горячей от прилившей крови. А он, такой добрый и понимающий, точнее не понимающий ни черта, конечно ее не отстранил, и продолжал обнимать, чтобы утешить, пока бешеный ритм ее человеческого сердца не заставил пуститься в галоп его инопланетные два. Вот так оно все и вышло. Они поцеловались, а потом он увидел, что блузка на ней расстегнута, и провел пальцем по вырезу, и ей оказалось совершенно плевать, что выражение лица у него в этот момент было какое угодно, но только не такое, какое она привыкла видеть в аналогичные моменты у других мужчин. Он явно собирался дать ей то, в чем она отчаянно нуждалась все последние дни, и какая разница, почему он хотел это сделать?