Часть 20. Перерождение
14 марта 2017 г., 19:31
Победитель сеет ненависть, потому что побежденный страдает. Простись с победой и поражением и найди мир. Будда.
Кажется, прошло лишь одно мгновение. Нет, это вся жизнь пролетела. Лилия не почувствовала ничего, даже боль и агония не тронули её тела. Она просто исчезла, растворилась, приняв свою судьбу как должное. Она падала в бездну, в неизвестность, и ничто не могло остановить этого падения. Последнее мимолетное мгновение поглотило всё. Мелькала жизнь перед слепыми глазами, всё до мельчайших подробностей. Мелькал горящий Храм Единого, нищий и истерзанный Имперский город, мелькали огонь и кровь, незнакомые лица смертных, туманные голоса драконов… и в чем был смысл этого переменчивого спектакля?.. Время неумолимо сжималось. Лилия падала в бездну, и странный страх усиливался, разрастался плесенью в душе. Где же желанная свобода? Её нет. Впереди только воды Обливиона. Лилия вспомнила: когда-то, очень давно, она так же падала в бездну, как и сейчас. Тогда, пламенной ночью, брошенная Талмором под статуей Акатоша, она умирала в горящем Храме Единого. Всё укрылось в глубинах памяти, в подсознании, и лишь сейчас всплывало наружу. Страх, от которого драконорожденная всю жизнь пыталась сбежать, с которым боролась и который почти победила, вновь одолел её. Кем Лилия была всю жизнь? Почему она выжила? И в чем было её предназначение? Ответа нет. Какое значение прошлое имеет теперь, когда она умирает? Впереди — неизвестность, позади — непоправимое. Какое значение имеет время? И существует ли оно?.. Страшная бездна безвременья лишь усиливалась, и всепоглощающая пустота, будто черная дыра впереди, разрасталась. Лилию ждала смерть, самая настоящая смерть в водах вечного забвения, в водах Обливиона. Её хрупкая душа рассеется в обжигающем воздухе царства Мерунеса Дагона или будет испита жадным Хермеусом Морой… А может быть, там, в этой пустоте, смертную ждет покой и мир, который она искала при жизни, может быть, там её ждет Партурнакс? Сквозь полусон-полумрак Лилия услышала драконий рев. Волна энергии накрыла её, подхватила, остановив падение, не дав душе погибнуть, и понесла её вверх. Вверху — бесконечный ослепительный свет и блаженство, истинная свобода, царство Этериуса. — То, что смертно, — обратится в прах. То, что вечно, — вознесется, — пророкотал странный голос, не похожий ни на человечий, ни на драконий. Вначале Лилия подумала, что это Партурнакс подхватил её, решив спасти, но ошиблась. На крыльях, сквозь время и переменчивость жизни, сквозь страх и мрак, её нес огромный поток света, похожий на дракона, но это был не Партурнакс. Это был бог! Теперь Лилия вспомнила, что произошло в ту самую роковую ночь… Акатош услышал молитву её отца. Акатош спас бретонку, наделив великим даром, каким уже не обладал ни один смертный в Нирне! И он выбрал именно её не случайно. Но все же в чем причина? В чем смысл? Неужели всего лишь в пророчестве? Неужели Лилия должна была стать лишь еще одним «героем» смертных, что канули в небытие? Тогда почему Акатош возносит её к свету, почему спасает вновь? — Потому что смертный может стать чем-то большим, чем рабом собственных желаний… — ответил Акатош. Бог времени слышал мысли Лилии и чувствовал её сомнения. Чем ближе он возносил её к свету Этериуса, тем ближе становились их души, сливаясь в потоке света. — Разве я заслуживаю милости богов?.. — пролепетала Лилия. — Ведь я сдалась. Я никогда и ничего не хотела от жизни, никогда не хотела становиться героем. Лишь необходимость заставила меня применять силу. А когда погиб мой единственный друг, я последовала за ним… — Именно поэтому ты не смертная, а бог, — сказал дракон, — смертные страдают и умирают из-за своих желаний. И из-за своих же желаний они никогда не видят истины. Но ты никогда не была ослеплена желанием славы и мнимого величия. Лилия замолчала, задумавшись. А в чем же была истина? В мире, который был невозможен? В стремлении к власти? В любви и в милосердии? Но даже если пытаться принести мир, это лишь породит новые войны! Неужели истины не было, или… — Истина в том, что всё истина, — ответил дракон. — Мир един, и каждая его часть ценна. Потому мир вечен. Но и смертные, и драконы, и даэдра во все времена разделяли себя и мир, пытаясь бороться с несуществующим врагом. Так появились войны, так появилась тьма Обливиона. Эта борьба никогда не могла изменить мир, и она вредила лишь тем, кто её породил… Мир — это твое зеркало, всего лишь отражение в реке времени… потому и ты Бог. Ибо все мы едины. Акатош вырвался из переменчивого круговорота времени туда, где сияла ослепительная магия Этериуса. Лилия ощущала — здесь, в вечном покое и тишине, были все: и боги, и драконы, и достойнейшие из смертных. Она чувствовала рядом своих погибших родителей, Партурнакса, чувствовала Алдуина, чувствовала незнакомых ей драконов… и их души все были едины — один бесконечный неделимый поток. Это и был мир. Это и был истинный бог, который слышал всё. Это было сияние солнечного света, которое иногда пробивалось сквозь тьму забвения, чтобы осветить мир, чтобы еще раз напомнить: существует нечто большее, чем вечное разделение, вечная тьма. Лилия почувствовала наконец, что есть настоящий мир, и что есть Бог. Её крохотная смертная душа разорвалась, слившись с бесконечным потоком. Она была второй избранницей Акатоша, второй святой Алессией. Она стала необъятной, бесконечной, словно Вселенная. И кажется, такой она была всегда. — Но всё же в чем же мое предназначение и предназначение драконов? — спросила Лилия, сливаясь с потоком бессмертной магии. — Поддерживать баланс в Нирне, — ответил Акатош. — Я следил за твоей жизнью с самого начала, через своих сыновей, через Алдуина и Партурнакса. Я видел твою победу в Совнгарде… И наконец-то я убедился, что Нирн достоин жить. Теперь драконы вернутся, чтобы восстановить баланс, как и в прежние времена, и исполнить свое истинное предназначение. Так солнце, горящее в небе, озарило своим светом Нирн. И тьма забвения рассеялась. Блистательная магия Этериуса ударила в землю, пробившись сквозь мрак ночи. Небо упало. Павшие воскресли, все до одного. Земля прорвалась, и из неё с потоками света один за другим вырывались драконы, извиваясь в небе, в палящих лучах падающего с неба солнца. Весь Нирн задрожал. Задрожали Саммерсетские острова, задрожали пустынные дали Эльсвейра, затрепетали непроходимые джунгли Валенвуда. Полумертвый Сиродил сотрясся от ужаса и восхищения. Боги сошли на землю. Боги услышали безумные молитвы смертных. И Лилия, и Партурнакс, и Алдуин вырвались на свободу, вернувшись в свой дом. Лилия стала драконом, потеряв смертную оболочку. Навсегда. Смертные ослепли от рухнувшего сверху потока света. Клинки выпали из их рук. Воевавшие когда-то враги остановились, увидев, как Акатош сходит с небес. Времена повторяются, как и прежде.***
Клинки праздновали свою ничтожную победу в главном зале Храма Небесной Гавани. Здесь, в темном пространстве, у стены Алдуина, освещаемой зловещим светом огней, стоял длинный каменный стол. Эсберн и Дельфина — центры торжества, сердце медленно возрождающегося жестокого ордена Клинков. Дельфина сияла, поднимая вверх огромную оловянную кружку, полную крепкого нордского меда. Её мечта сбылась. Её враги мертвы. Дельфина не чувствовала даже слабого укора совести из-за смерти Лилии — теперь то она уж беспрепятственно займет место истинного героя! Только Эсберн жалко склонил голову. Старик видел маленькое хрупкое тело, разорванное на куски об острые хребты Глотки Мира и корил себя. Он так и не понял драконорожденную, так и не сумел её остановить. И весь Скайрим разрывался от недоумения вместе с ним. Зачем она жила? Неужели лишь для того, чтобы умереть вслед за Алдуином? Зачем ей дана была сила, если она не желала использовать её, если, как и Седобородые, закрылась от мира? Неужели боги ошиблись, избрав её? Смертные не понимали её, Клинки не понимали её, Эсберн не понимал её. И даже драконы, цели которых ныне неизвестны, не понимали, почему Лилия сдалась. Она могла мстить. Она могла встать на сторону драконов, если искренне любила их, или идти своим путем, прославляя себя и свой народ. Но она не сделала и этого. — Забудь о ней, Эсберн! — усмехнулась Дельфина. — Всё позади! Мы победили! Старик взглянул на Дельфину со странной жалостью и вздохнул. Клинок, за которым он шел все эти дни, была ослеплена лишь своими желаниями. Она не трудилась понять происходящее вокруг, и её бессмысленные цели рано или поздно завели бы её в омут страданий. Смерть Лилии изменила старика, и он больше не желал идти за Дельфиной. Он хотел понять, почему драконорожденная предпочла смерть. Почему она не боялась бездны? Почему до самых последних секунд она хотела быть свободной? Клинки всегда бежали от смерти, боролись за жизнь, цеплялись за всё, что угодно, лишь бы не кануть в небытие. И цель оправдывала средства. А сейчас Эсберн понимал: вся эта гонка бессмысленна. Ведь чем больше Клинки боролись, тем мучительнее становилась их жизнь. Сейчас Эсберн понимал: поздно ему поворачивать назад. Пока жила Лилия у него был шанс. Сейчас — мосты к прошлому рухнули. — Мы проиграли, — сказал Эсберн. Он чувствовал: надвигается буря. Нет, их не ждет слава впереди. Их ждет только смерть от могучей пасти дракона. Старик встал из-за стола, вышел из Храма Небесной Гавани без слов. Оставив за спиной орден и незадачливый взгляд Дельфины. Он вышел на тренировочную площадку, чтобы вновь устремить взгляд вдаль, на острые склоны Предела. Солнце уже сияло во всю силу, и серебристо-серые камни сверкали, точно острие меча. Высокий водопад, красующийся вдали, был, как и прежде, безмятежен. Шепот воды лишь подчеркивал вечную тишину. Здесь, где не было теней и вопрошающего взора Дельфины, старая душа Эсберна успокаивалась. Но свет сегодня был особенно ярким. Старик чувствовал: тьма неумолимо рассеивается. Ослепительное сияние было еще страшнее, чем приход Пожирателя Мира, потому что всё, за что держались Клинки, растворялось. Слабый слух старика уловил вдали предостерегающий драконий рев. Этот звук был знаком Эсберну — Одавинг приближался. Клинок уже давно ждал появления этого красного властолюбивого дракона. Нет, Одавинг не мог просто так сохранить жизнь смертным. Слишком наивно ждать от него пощады. Одавинг тоже чувствовал неумолимое приближение чего-то неизвестного, пугающего. Будто Отец, которого он боялся, решил наказать его за неверность. И этот страх подгонял молодого дракона. Он обезумел. Он хотел собрать вокруг себя всех союзников, чтобы спастись от приближающегося урагана. Или прикончить тех, в ком сомневался. — Ноги прочь, старик! — проголосил дракон и приземлился на огромной площадке, загородив солнце, подняв пыль, чуть не придавив Эсберна. Его огромное могучее тело занимало всё пространство и внушало ужас. Но Клинок больше не боялся его как раньше. И Одавинг, заметив это, еще больше рассвирепел. Раб смотрит на него прямо и без страха? Какая наглость! Дельфина и молодые Клинки, услышав драконий рев, выбежали из храма, чтобы защитить старика. — Что тебе нужно, дракон? — фыркнула Дельфина. — Мы уже выполнили свою часть договора! Храм Клинков задрожал от злорадного драконьего смеха. Одавинг блестел беспощадными, полными презрения глазами. — Наивные йоре! — воскликнул он. — Вы не видите главного из-за своей гордыни! Возмездие приближается! А вы празднуете здесь, в своем жалком храме, несуществующую победу! — У нас свои цели! — рявкнула Дельфина. — И нам больше не нужна твоя помощь! Одавинг ждал этого ответа. Он ждал, когда, наконец, глупая смертная, стоящая перед ним, кинется в схватку, и он с наслаждением перекусит ей шею. Он хотел распалить её, а затем вновь почувствовать запах смертной крови, который опьянял его, заставляя забыть о приближающемся ужасе. Одавинг засмеялся и воскликнул: — Вы всего лишь жалкие, беспомощные рабы, и я с наслаждением откушу вам головы! И Дельфина, предсказуемая, как трижды перечитанная книга, обнажила Бич драконов и кинулась в схватку, забыв обо всем. Вслед за ней, словно безмозглая стая за вожаком, кинулись молодые Клинки. Одавинг опалил Храм Небесной Гавани огнем, и откуда ни возьмись с неба налетели драконы. Слабый фундамент, на котором держался единственно возможный мир между смертными и драконами, рухнул, когда погиб Партурнакс, и когда вслед за ним ушла Лилия. Эсберн понимал: вот и пришел конец, который он предвидел. И этот конец был до смешного предсказуем. Старик видел собственную слепоту и одержимость Дельфины и Одавинга. Как он мог наивно полагать, что столь разные цели, разные желания пересекутся? Клинки и драконы были слишком горды, слишком поглощены своими мечтами. Каждый из них хотел власти, каждый из них лишь жаждал использовать друг друга и Лилию. В чем же причина? Почему мир между ними невозможен? Всё дело в страхе. Каждый из них боится лишиться собственного эгоизма. Потому что это всё, что у каждого из них есть. И каждый из них потерял собственную свободу, каждый из них потерял самих себя, обезумел в этой схватке. Всё, что их ждало, — смерть. И смерть не от мечей друг друга. Их ждала смерть от собственного страха, собственной жестокости и слепоты… Храм Небесной Гавани, последний оплот Клинков, и весь их жестокий орден погибали у старика на глазах. Но почему-то он больше не жалел. Он вспомнил бесстрашный взгляд Лилии перед падением в вечность и, наконец-то, сам не боялся потерять всё, что ему никогда не принадлежало. — Ты проиграла, Дельфина, — глухо произнес он. Его слова едва донеслись до ушей обезумевшей разъяренной воительницы среди жара битвы. — Ты проиграла еще с самого начала, когда встретила Лилию… Эсберн бросил оружие посреди бойни. Пошел спокойным размеренным шагом к острому склону. За его спиной капал дождь из драконьей крови, рушился Храм, Дельфина и орден погибали, а он даже не оглядывался. Лишь смотрел на серебристо-серые хребты Предела и на солнечные блики, предвещающие скорое пришествие истины и ждал с нетерпением.***
Дельфина и Одавинг обессилены. Слишком изнуряющей была их борьба, а силы — равны. А как же бессмысленна была эта битва! Два жестоких ослепших и безрассудных мира, таких схожих и в то же время разных, столкнулись, и произошел взрыв. И этот взрыв сейчас показался смешным Эсберну. Бытие так таинственно. Неужели всю жизнь старик прожил, чтобы погибнуть в этом бессмысленном противостоянии ради иллюзии? В этом мире не за что бороться. И не с кем бороться. Эсберн смотрел, как рушится то, что он считал своей жизнью, и тихо смеялся. Смеялся над собственным страхом, смеялся над Дельфиной, смеялся над Одавингом. Когда окровавленная Дельфина рухнула на холодную землю рядом с полумертвым гигантский драконом, когда поломанный Бич драконов выпал из её цепких рук, склоны Предела сотряслись. Солнце, наконец, засияло во всю мощь! Из-под земли, прорвав вершины, вырвались объятые светом драконы. Они были так величественны и прекрасны, что их жалкие братья, изуродованные ненавистью, казались лишь бездушными подделками. Солнце падало на землю, и весь мир перерождался. Храм разлетелся в пыль, когда Аазкунлина, а вслед за ней перерожденный Партурнакс, вырвались из-под камней. А Эсберн смотрел на них, не отрывая глаз, и приветствовал, словно обезумивший. Аазкунлина бесшумно приземлилась рядом с ним, и её огромное пылающее тело не подняло даже пыли. Она была невесомым духом: ни капли зла, ни капли обиды и ненависти не отяжеляли её. — Мир тебе, Клинок! — произнесли драконы, и в их величественных голосах звучало странное тепло. Неужели после всего, что старик натворил вместе с Дельфиной, они желают ему мира? Сейчас Эсберн испытывал блаженство. Когда он отказался искать смысл жизни, когда опустил руки, то, наконец, понял, почему Лилия была такой странной. Да, в жизни и впрямь не было смысла. Жизнь сама по себе была смыслом. Да, мир действительно был недосягаем. Потому что досягать было нечего. Старик остался наедине рядом с богами и, виновато склонив голову, произнес: — И вам — мир! Аазкунлина засмеялась, прочитав в его душе раскаяние, и сказала: — Оставь прошлое позади! Ведь воспоминания бессмысленны. Мысли переменчивы. А всё, что вечно, всё, что имеет смысл, есть лишь здесь и сейчас… Светящиеся драконы подхватили старика и устремились ввысь. Солнце падало на землю. Маленький темный мир внизу танцевал, и через горные вершины, через забытые руины и леса, с потоками света прорывались драконы, озаряя всё вокруг. Буря, наконец-то, кончилась, и наступил рассвет. Мир торжествовал — его ждало перерождение.
