Путь милосердия

      Время умчалось, и снежный ветер поглотил собой всё. Глотка Мира, оскверненная дерзостью Клинков и мятежных драконов, осталась одинокой и забытой. В Высоком Хроттгаре больше не было безмятежности, осталась лишь мертвая неподвижная тишина.       Лилия нехотя очнулась посреди безжизненных, окровавленных камней Монавен. Она сама превратилась в мертвую разбитую статую. С трудом разлепив глаза, драконорожденная увидела перед собой тяжелое блеклое небо. Снег, словно пепел, сыпал в лицо, и словно соль, покрывал незаживающие раны земли.       Лилия едва могла пошевельнуть конечностями — морозные иглы пронзали всё тело. Она не знала, сколько пролежала без сознания, не знала, что сейчас происходит. И еще — она не хотела верить, что Партурнакс погиб. Она надеялась, что его смерть — всего лишь страшный сон, злая шутка Вермины. Ей казалось — сейчас она встанет, оглянется, и вновь увидит родную громоздкую фигуру старого дракона.       Драконорожденная поднялась через силу, едва не рухнув в запачканный снег, огляделась. Нет. Она не видела ничего кроме безжизненных тел своих павших собратьев. Рядом с ней, осыпанный снежным пеплом, лежал огромный дряхлый крылатый скелет с черными дырами в черепе, где раньше были большие серебристо-голубые, как сияние горного озера, глаза. Это был Партурнакс.       «Этого не может быть! Я не могу в это поверить!» — взревела драконорожденная.       Она огляделась. Нет, это не кошмарный сон — это жестокая реальность. Лилия рухнула на колени, и из её потускневших глаз полились слезы, замерзая прямо на щеках. Не в силах сдерживать разъедающую душу боль, драконорожденная разбивала руки в кровь о почерневшие под ногами камни.       Она ненавидела весь мир, ненавидела себя, ненавидела эту бессмысленную проклятую жизнь, что лишила её последней надежды. Смерть Партурнакса, единственного друга — последняя капля.       Она знала: бесполезно рыдать, бесполезно терзать себя из-за того, что уже не вернешь, но была бессильна перед своей утратой. Она не стала ничуть сильнее, не стала мудрее. И смерть Лидии ничему её не научила.       Когда силы Лилии были на исходе, она вновь рухнула в снег, рядом с телом своего единственного друга. Её стеклянные глаза смотрели в небо.       Она поняла — мир во всем мире — всего лишь детская сказка, утопия. Никак мира не добьешься. Даже если смиришься со своим роком, даже если отстранишься от суеты и убежишь от войны — та сама догонит тебя и лишит всего.       В мертвой тишине тихо заскрипел снег. Драконорожденная услышала неловкие шаги и кашель. Нехотя оглянувшись, она увидела Эсберна. Похоже, он следил за ней.       Лицо старого Клинка было задумчивым и каким-то странно сочувствующим. Будто Лилия была ребенком, напоминавшем ему самого себя. Он шел медленно, осторожно, боясь спугнуть драконорожденную, боясь потревожить. Чувствовал себя неловко.       — Что ты здесь делаешь, старик? — прохрипела Лилия с трудом.       — Я ждал, когда ты очнешься, Довакин. Я хочу тебе кое-что объяснить…       Лилия почувствовала прилив гнева. Да как он, жалкий Клинок, причастный к смерти Партурнакса, смеет сейчас говорить с ней?! Да он заслуживает смерти в тысячу раз ужасней, чем расчленение!       — Не смей подходить ко мне! — взревела Лилия, и из её глаз покатились бессильные слезы. Сейчас она не могла сделать ничего, даже встать.       — Подожди, Довакин! Послушай! — залепетал Эсберн, каким-то виноватым голосом. — Я понимаю тебя, понимаю, что ты чувствуешь, и хочу помочь тебе!       — Помочь?! Да неужели, после всего, что вы с Дельфиной натворили, ты решил мне помочь?! — зарычала Лилия, вытирая раскрасневшиеся щеки от слез.       — Да, я хочу помочь тебе! Ведь я так же, как и ты, потерял всех своих друзей и смысл жизни во время войны. И сейчас я не знаю, зачем живу…       — Да ты что?! А при чем же здесь я?!       — Я вижу по твоим глазам, что ты теперь тоже не знаешь, зачем жить дальше.       Лилия осеклась. Драконорожденная понимала: старик говорил правду. Но эта правда — очевидность. Всё тленно, всё переменчиво, всё когда-нибудь погибает в этом мире, и Лилия понимала это сейчас как никогда раньше.       Но Лилия не хотела впадать в отчаяние даже сейчас, когда всё потеряно, когда вся её жизнь убита.       Драконорожденная молчала. Отвела взгляд. Она не желала продолжать разговор, но сейчас была вынуждена слушать проповедь этого старого безумца. Повисло молчание. Потом Эсберн неловко продолжил.       — Я хочу сказать, что не стоит отчаиваться из-за смерти дракона. Что, если жизнь просто не имеет смысла? Что, если люди просто сами по себе не могут быть счастливыми? Какой смысл тогда за что-то цепляться, что-то искать? Почему бы просто не сдаться и быть такой, какой все хотят тебя видеть?       Гнев Лилии от этих слов разросся еще больше. Она взглянула на старика, и в её взгляде горел дикий огонь. Один этот взгляд мог парализовать, испепелить душу.       — Заткнись! — сказала она. — Ты не смеешь учить меня жизни! Ты всего лишь жалкий лизоблюд Дельфины! Держу пари, это она прислала тебя сюда, чтобы снова попытаться склонить на вашу сторону!       Эсберн виновато опустил голову.       — Ты права, Довакин, — тихо произнес он.       Вдруг у ослабшей драконорожденной откуда-то появились силы. Перебарывая боль, перебарывая бессилие, она стала подниматься.       — Так вот, слушай меня, старик, — процедила Лилия сквозь зубы, — даже когда жизнь лишила меня единственного друга, даже перед лицом смерти я останусь свободной! И я… я никогда не утрачу веру в то, что есть нечто большее чем тлен, страдания, смерть и война!..       Эсберн смотрел на Лилию с изумлением. А драконорожденная поднималась и медленно плелась к обрыву. Какая-то неведомая сила заставляла её делать шаги, перебарывая дрожь и агонию.       — Я никогда не перестану верить!.. — крикнула Лилия, чтобы Эсберн услышал её слова. Драконорожденная положила бледную исцарапанную ладонь себе на грудь, где в клетке смертного тела билось еще живое и буйное сердце. Ветер зашелестел, растрепав её соломенные волосы.       Всё вокруг стало для Лилии серым и бесцветным, когда дракон пал. Она больше не жаждала прекращать войны — это бессмысленно. Она больше не желала спасать смертных и потакать их жестокости — это бессмысленно. Но безмятежность не умерла, и нить в вечность не прервалась. Здесь, в Нирне, Лилию больше ничто не держало.       Она вышла из круговорота желаний и страданий. Уже давно.       Сейчас, лишившись всего, драконорожденная ясно увидела, что тленно, а что вечно. Она вспомнила, что говорил ей Партурнакс перед роковой ночью:       «Слушай свое сердце. И ты поймешь, что никогда не потеряешь мир. Потому что мир вечен…»       И Лилия поняла, что не потеряла ничего, даже когда смерть отняла у неё Партурнакса.       Лилия поняла, что, даже когда мир захлестывают войны, даже когда смерть повсюду, вечность и тишина остаются. Потому что смерти не существует — это иллюзия. Потому что смертно лишь тело, а душа — вечна. И душа Партурнакса всё еще жива — Лилия знала это. Она знала это, потому что любовь к нему всё еще жила, а тяга в вечность, в первородную тишину, стала лишь сильнее.       — Может быть, ты там, Партурнакс? Ждешь меня?.. — прошептала драконорожденная, взглянув на бесцветное пепельное небо.       Лилия больше не оглядывалась назад и не слышала Эсберна, до которого лишь сейчас дошло, что она собирается сделать, вопреки всякой логике.       Драконорожденная больше ничего не боялась. Её звала Вечность.       На белоснежном лице застыла таинственная бессмертная безмятежность, а глаза по-детски искрились золотым огнем. Лилия сорвалась с обрыва, и ветер подхватил её, унося в бездну, откуда всё приходило и куда всё возвращалось…