Групповуха с инопланетянами

я оказался близ луны, на ней все кратеры видны; но чую я, что скоро дырки мои заполнят гум-пипирки.

Вместе с кровью боль глухо стучала в предплечьях. Ойкава стоял в этом положении уже, наверное, час. А сколько он спал? Онемевшие пальцы было не разжать. Его запястья были туго стянуты чем-то гибким и прохладным, напоминающим плющ. Адски хотелось пить. Понимание приходило все еще медленно, но что-то он верно помнил. Например… А, собственно, что это были за уродцы? От слабости Ойкава не чувствовал внутри абсолютно ничего. И это было странно. Что-то липкое и холодное, что он ощутил тогда, мало волновало его сейчас. Ведь физическая боль гораздо важнее сине-зеленых человечков, которые перетащили его на тарелку? И, вообще, хлебобулочное изделие, проглоченное на ночь, было сделано явно не из обычной муки. В окружавшем его ботаническом саду (во всяком случае, этот плющ расстилался здесь везде) послышался шорох, и из-за постамента выскользнули две вытянутые фигуры. — О! Проснулся. Они пошептались, склонившись к уху друг друга, и разразились смехом. В области лопаток их позвоночник был чрезвычайно гибок, и Ойкаве стало дурно, какую дугу он образовал. Большая ладонь запрокинула голову Ойкавы, оттягивая волосы у корней. — Хочешь пить? Оно обращалось с ним неосторожно; он не успевал глотать и задыхался, выплевывая воду. Ойкава наконец смог освободиться и часто дышал, чуть дрожа от озноба и одновременного жара. Ему было неприятно прикосновение ледяных пальцев ко лбу, но он не смахнул их. Он смотрел на пришельцев уже с более осмысленным отвращением. Запрокидывая голову, глубоко, растирая язычок в горле. Ойкаву удерживали за челку, и быстрые толчки, проскальзывая по гладким щекам, били его в основание, вызывая приятный зуд в шее. До шлепка губ по яйцам и жесткости лобкового лишайника у носа. Ойкава охватил чужое бедро, стискивая, когда слюна подступала к носу, и брезгливо подергивал пальцами, ощущая то ли пот на коже, то ли иную слизь. Волосы липнут к вискам, лбу, шее и набухшему члену, который утыкается в него у виска, за ухом; его липкую ладонь сжимает другая, склизкая от смазки, и быстро натирает орган тонкими пальцами Ойкавы. Они меняются. Его горло растрахивают, бесконечно растягивая время. Они прикладываются к его губам, как к тюбику космопита: пара толчков и «передай другому». В горло брызжет сгустками горькая сперма, когда Оно, быстро додрочив жилистый член на носу Ойкавы, кончает. Они вытираются его волосами и одеваются. Ойкава сплевывает, кашляет и глухо матерится, склонившись над самым полом. Вероятно, Ушивака со злости продал его в сексуальное рабство инопланетянам.