Охота на призрака

***

      И все же метеоритный дождь тогда был великолепен. В отличие от нее. Во всяком случае чувствовала себя девушка (а вопреки всему: возрасту, внешности - она крысилась на любую попытку обратиться к ней в стиле «эй, женщина») точно паршивенько, и не последние роли в этом играли осыпавшаяся тушь, раздражавшая глаза, и тесные брюки, больно въедавшиеся между полупопиями. С нервной улыбкой кивала она в ответ на слова босса, не вслушиваясь особо в его слова о Персеидах. Мысли Юлии в основном крутились вокруг того, как бы так незаметно поправить штаны. Но вечерние сумерки не давали ей выгодной возможности — слишком много народу теснилось вокруг. Да уж, она всё бы отдала, чтобы вернуться в сегодняшнее утро, надавать самой себе по шее и убедить надеть что-то более свободное. Хотя нет, не всё — семью бы приберегла, да и грядущую зарплату за этот месяц тоже оставила бы, надо же чем-то платить за аренду. Жизнь в столице ой как недешева, а полный цикл высшего образования не дал в итоге никаких преимуществ в плане трудоустройства, оказавшись восьмью годами, выброшенными на свалку научно-гранитной крошки. — Вот оно, вот, смотрите, пирожочек! — Отвлек её от мрачных мыслей легкий тычок в бок. Убеленный сединами начальник, этакий дедок-одуванчик с пышными усищами, никогда не стеснялся напоминать ей о её недостатках, нисколько не смущаясь своего странного акцента. И попал еще так метко, скользнув своим сухоньким пальцем по ребрам. От приступа щекоткофобии, она дернулась, отшатнулась, и толкнула какую-то девчонку с дорогим фотоаппаратом в руках. Съемная линза, должно быть, стоила больше, чем месячный бюджет Юли. К счастью, техника не выпала, так что удалось отделаться «извините» под коротким обстрелом недовольных взглядов той молокососки. — Именно так мы должны работать. Красивая видимость заставляет их жаждать чуда. Идея загадывать желание на падающую звезду — чистейшая профанация, но какой пример маркетинга! — Хмыкнув себе под нос, она подумала, что должно быть, такова современная оторванность от жизни считать, что люди всё ещё занимаются подобными штуками. Конечно, они вовсе не селфи на фоне испещренного сияющими полосами неба делают, и не для соц.сетей видюшки снимают, а романтично загадывают желания. И все же, когда она поправила светло-каштановую прядь, выбившуюся из-за уха после незапланированного скачка и теперь щекотавшую нос, то, повертев головой, смогла выловить взглядом в толпе (насколько позволял рост), подсвеченной мобильниками и фотовспышками, несколько человек, мечтательно прикрывших глаза и, должно быть, что-то шептавших. В основном это были подростки. Во всяком случае ближайшая парочка— как раз рядом с той фотоаппаратной фифой — точно были еще школьниками, а уж за руки держались и вовсе как детсадовцы. «Ну просто ми-ми-ми. Детишки.» С мрачной презрительностью это пробурчал в её голове ворчливый голос, не свой собственный, а, скорее, принадлежавший доброму бабулику, когда та выходила из беспамятства, только чтобы убедиться, что мир все так же плох. В свои двадцать шесть Юлия чувствовала себя безмерно старой (хоть, конечно, и не настолько древней, как её босс). — Ммм, да, Тимофей Петрович, — промямлила она, вновь обращая невидящий взгляд к расцарапанным ночным небесам — думаю, я понимаю. — Понимаете? Разве? А вот сегодня клиента упустили, — зато он точно не мог упустить возможности поддеть её, ну просто король напыщенных старпёров. А ведь по франтовскому виду с этими вечно безупречно отглаженными костюмчиками и белыми (она даже подозревала, что по старинке накрахмаленными) рубашками и не скажешь, что этот милейший дедушка может быть такой занозой в заднице. — Мы ведь продаем им не события, не праздники. Мечту! Эх, да ни черта Вы не понимаете, коллега. — Ну почему же, я кое-что знаю о мечтах. — Например, что они удел ребятни и не сбываются, а в реальность воплощаются только цели, слово само по себе более тяжеловесное и приземленное. — И учусь у Вас, Тимофей Петрович. — Ну-ну, пирожочек, вот поучиться Вам еще точно стоит. — Приму к сведению. — Примете? В самом деле? Тогда давайте сейчас. — Кажется, он добавил еще что-то, но шелестящий голос потонул в рёве толпы, когда особенно яркая вспышка полоса тёмный прорезала небосвод и отразилась в водах реки. Парк Горького зашёлся в восторженных охах. — Угу. — Что мне Ваше угу? Действуйте уже! — О чём Вы говорите? — Юлия повернулась к нему, не сразу сообразив, что маска недовольства, приклеившаяся к ямочкам на её щеках и поджатым губам, не успела еще раствориться. Всего на мгновение её почудилось, что глаза пожилого мужчины сверкнули алым. Хотя даже если бы она уделила этому должное внимание, то, наверняка, решила бы, что это отблески от экрана мобильного телефона, который он держал в руках. — Пирожочек, не глупите. Конечно же, я веду речь о желании. Загадывайте скорее. — Это еще зачем? — Что за манеры? Не слышали разве, что босс всегда прав? Загадывайте. — Да я уже, — буркнула девушка. Больше всего ей хотелось сейчас прекратить этот странный разговор. Не хотелось бы завтра утром узнать о своем увольнении, продержавшись рядом с этим эксцентриком уже почти год, как это случилось с их офис-менеджером, чьи обязанности теперь тоже лежали на Юле. А ведь история и яйца выеденного не стоила, ладно бы ошибка какая в документах, а то просто на корпоративе дамочка в алкогольном угаре заявила, что-де деньги правят миром. — Как раз на ту, самую яркую. — Ай-ай-ай. Дурачить меня вздумали, коллега? Так дело не пойдёт. Ну-ка, глаза закрывайте. — Это кто еще кого тут дурачил? Метеорит не падающая звезда ведь. И все же ей ничего не оставалось, как послушно прикрыть веки. Мысль о зарплате через три дня и уплате аренды через пять пульсировала в венах даже громче крови. — Зажмурьтесь хорошенько. И пожелайте всем сердцем, вот как наши клиенты, с чувством. — Она даже не хотела даже представлять себе, как выглядела её попытка изобразить дурацкое восторженное выражение лица. Уголки губ вроде бы поползли вверх, и лоб напрягся, от чего, наверняка, стала видно уже наметившаяся продольная морщинка. Чёрт, какое счастье, что она не видела этого позора. — Ну искреннее же, коллега, искреннее. — Толпа вокруг снова разразилась криками. А Юлии ничего в общем-то не желалось. Ну разве что поправить, наконец, эти чертовы штаны, чтобы шов так не врезался. А почему бы, собственно, и нет? Темнота перед глазами, словно бы состоявшая из миллионов чёрных песчинок, придала ей смелости. или лучше сказать наглости. Опустив руки, что до этого были плотно прижаты к груди, девушка дернула вниз сначала обе брючины по бокам, а потом еще и ущипнув саму себя за попу.       И тут она поплыла. Голос начальника, как и рёв зрителей природного спектакля, как-то резко оказался где-то сильно сверху, а тошнота и слабость захлестнули ей и поволокли куда-то словно по спирали. С трудом разлепив веки, словно на ресницах не тушь была, а по меньшей мере супер-клей, Юля поморщилась. Перед глазами плыло, а к горлу подступал комок. Дышать стало тяжело, как после километровой пробежки, которую она, кстати, так и не смогла сдать в школе по нормативам. — Уже всё? Простенькое же у Вас желание по всей видимости, пирожочек. — Звук будто бы огибал её, доносясь только эхом, что лишь усиливало дурноту. — Да, простое. Мне нехорошо что-то. Перестаралась. Наверное. Пойду присяду. — Язык двигался так медленно, как опухший, и каждое слово давалось с трудом. Последние проблески рассудка вовсю выли в голову и ругали напропалую шаверму, съеденную наспех по приходу сюда. У нее даже не хватило сил удивиться тому, что босс так легко отпустил её, и что удалось пробраться от набережной меж массива людей вглубь парка, не расплескав своё раздражение и не переварившуюся замену ужина, и что первая же попавшаяся на глаза скамейка у раскидистого куста оказалась пустующей. Стоило ей опуститься на дощатую опору, такую гладкую, будто лакированную, что ногтям становилось тошно, как волна какого-то сладкого аромата с металлическими нотками вновь пригласила её сознание в плавание. Девушка почувствовала, что заваливается набок, но головой с деревяшкой так и не встретилась, чему, тем не менее, ни капли не порадовалась. Чьи-то крепкие руки обхватили её сзади и резко дёрнули. Туда, где по её расчётам, должна была находиться спинка скамьи. Но её не было. Юля глубоко погрузилась в липкую завихряющуюся пустоту, расцарапанную редкими белыми всполохами.

***

      Она плыла. Кажется, такое случалось уже с ней и раньше. Например, в восьмом классе. Когда впервые пришли те дни, чьё имя женщины обычно не используют, называя их просто теми днями. Вот уж, правда, Воландеморт женской физиологии. Живот болел адски. А после в голове что-то взорвалось, и она сползла по стенке, умудряясь еще подумать, что бетон очень даже ничего на ощупь, приятный и холодный. Но длилось тогда забытье лишь мгновение.       Был и еще случай, совсем недавно. На свадьбе, которую их ивент-агентство организовывало за городом, она отключилась прямо в каком-то грязном амбаре, где по распоряжению босса искала хлопушки, чёртовы хлопушки с моськами довольных розовощеких принцесс на дешевых картонных тубах. Полка со стены, державшаяся на соплях, отвалилась в самый неподходящий момент, ударив всей своей тяжестью по ей высокообразованной голове и отправив Юлию в плавание в мир фантазий. В себя она пришла только три дня спустя в больнице. И с тех пор нет-нет, да заливалась краской за странные мысли, что прокрадывались в её рассудок, каждый раз, когда, густо намылив голову в ванной, она при смыве неудачно попадала струей воды по шее. Даже если вода была горячей, было смертельно холодно. Холодный металл на шее. Холодный металл на коже. Где-то там острое лезвие вспороло её, забрав жизнь, но отчего-то было совсем не жаль. Разве что чуть-чуть. Ведь как можно было совсем не сожалеть, глядя до последнего в эти грустные почти черные глаза совсем еще ребёнка с таким взрослым взглядом? Больно.       В тот раз всё началось не с полки, в глубине души девушка была уверена в этом. Ведь острая боль тогда пронзила её грудь, не голову. А когда спазм прошёл, Юлия открыла глаза, и обнаружила себя отнюдь не в амбаре. Над головой разверзлось тёмное небо. Звёзд по нему было рассыпано столько, что даже свет от живого огня, полыхавшего совсем рядом показался ей ненужным. В ушах стоял дикий звенящий визг, она дернулась, надеясь прекратить его, и только тогда поняла, что кричала она. Точнее то существо, кем она была. Маленькое тельце, ощущавшее шершавый прохладный камень под собой, за ручки и ножки держало четверо в тёмных балахонах. Еще один — это был мужчина с закрывавшими глаза отвратительно слипшимися блондинистыми волосами (а уж его шрам на подбородке Юля, должно быть, будет еще много лет видеть в кошмарах) — стоял прямо за ней, за этим возвышающимся камнем, на котором она лежала, так что, получалось, что он нависал над ней тенью. И он крепко держал обеими руками нож с прозрачной фиолетовой рукоятью. Нож, что торчал из груди этого самого тельца, такого маленького, по ощущениям как будто бы туго спелёнатого и тесного. Выкрикнув что-то, он резко дернул рукоять и вытащил орудие, следом за которым взметнулся и фонтанчик крови. Она чувствовала, как пятно расползается и пропитывает ткань одежонки на груди, но жизнь отчего-то и не думала покидать её, в голове прояснялось, а пульсирующая боль вскоре сменилась лишь легким пощипыванием. К тому моменту четверка в балахонах уже не держала её, а шрамованый с ножом преклонил колени перед алтарём. Очень отчетливо Юлия тогда осознала, что лежала на жертвенном алтаре. — Услышь меня, о дух. Взываю к тебе. Покинь мир теней и исполни наказ воли, призвавшей тебя. — Звуки, что издавал жрец, в отличие от её собственного дыхания, хлюпавшего на все лады, были вполне членораздельными. Слоги. Гласный-согласный, согласный-гласный. Только смысл она не улавливала. — Услышь меня, о дух. Взываю к тебе. Покинь мир теней и исполни наказ воли, призвавшей тебя. — Всё тем же торжественным голосом продолжал вещать он что-то, повторяя раз за разом одно и то же. И постепенно (ей показалось, что это заняло целую вечность, хотя на деле произошло всё еще до того, как, рванув вверх, она неуклюже, как тряпичная кукла, села на камне) значение его слов стало потихоньку доходить до неё. По ощущениям было похоже на дубляж фильма, только голос шёл из собственной головы, и был пискляво-девчачьим, под стать её новому телу. Но раньше, чем горячие слёзы сами покатились из её глаз, на поляне, которую она могла ясно рассмотреть сейчас из-за факелов и своего положения, появились трое — белые жилеты и причудливые маски словно висели во тьме. И один из них, самый низкорослый, размером не сильно больше этого самого беспомощного тельца как-то в мгновение ока оказался перед камнем, скользнув холодным цепким взглядом алых глаз по её детской фигурке. Тех самых глаз, обладателя которых она будет жалеть спустя всего пару недель (конечно, недель этого мира фантазий) из-за его обязанности лишить это тельце жизни.

***

      Та история, безумное порождение её воображения, пока она была в больнице без сознания те пресловутые три дня, было последним, что ей хотелось бы вспоминать сейчас. Но перед закрытыми глазами вновь и вновь вставало начало и конечный пункт её прошлого плавания. Юля прижала руку к груди, почти не отдавая себя отчета в том, что не чувствует ни конечность, ни прикосновение. В ушах засвистело и заурчало, и она практически с содроганием ожидала повторной режущей боли в груди. Но вместо этого почувствовала огромную тяжесть и удар. Ушибленные колени моментально заныли. Живой яркий свет бил в лицо. Так что пришлось прикрыться растопыренной ладошкой. Девушка открыла глаза. Но в этот раз всё было по-другому. На голубых ногтях красовались белые уголки. Тесные брюки снова врезались в тело. Это была она — от кончиков пальцев в стареньких балетках и до самой макушки. Но огромная стеклянная колба, внутри которой Юля находилась, равно как и обстановка залы, практически утопавшей в крови из-за типов в балахонах, стоявших за спинами изможденных людей, из которых они, собственно, эту самую кровь и выпускали при помощи отливавших сиреневым прозрачных кинжалов, однако, очень мало напоминали парк Горького в Москве. Или любую даже самую захудалую столичную или провинциальную больницу. Острое осознание реальности происходящего прижало её к земле не слабее, чем странная местечковая гравитация, с каждым мгновением давившая на девушку всё сильнее.