Охота на призрака

***

Мелкий острый камушек всё сильнее впивался в коленку, и только плотная размалёванная цветами ткань брюк была последним препятствием для его триумфального вкручивания в кость. Или сустав. Алые всполохи пламени факелов мелко тряслись — вопреки странному дребезжащему фиолетовому стеклу, отделявшему её от внешнего мира и искажавшему все цвета и звуки — Юлия знала, что они алые. Всё здесь было окрашено в ржавый багрянец — жидкий, липкий, хлюпавший пузырями воздуха в перерезанных глотках багрянец. Всё же, должно быть, сустав. Только голосу доброго бабулика, ворчливо поправлявшего её в голове, доставало силы, чтобы быть услышанным Юлией. Собственный же крик застыл где-то на подходе, обратившись беззвучным хрипом. Он раздирал грудь невозможностью выдохнуть и полосовал когтистой лапой изнутри по горлу, но никак не мог излиться. Определенно, сустав.       Те небольшие неудобства, что доставлял ей недавно — а недавно ли? — шов на брюках, показались ей почти желанными, когда вслед за очередным приливом тяжести, она скорее почувствовала, чем услышала треск. И боль, фейерверком вспыхнувшая в ноге, позволила отвести взгляд от карминного марева, разливавшегося по помещению. Капельки крови от пораненного колена тараканами расползались во все стороны, словно живые, и, стекая по каким-то импровизированным желобкам, покидали колбу. Там, где на полу они вливались в багрянец, он пузырился и темнел. Крик обернулся непреодолимой тошнотой и, наконец, нашёл выход. Юлю рвало безудержно, остатки съеденной на обед шавермы смешивались с её кровью, соплями и слезами. Она кашляла и задыхалась. Паника выросла откуда-то из живота, придавая сил, и девушка, рукавом пиджака вытершая рот, заметалась по тесной колбе. Вскочив на ноги, точнее, на одну ногу, ведь правая отдавала болью, стоило только на нее опереться, она даже не сразу заметила, как тяжесть куда-то ушла и что мир вокруг закачался, будто пьяный. Хруст побежал от основания колбы где-то наверху к её ногам наперегонки с уродливой трещиной, и шум снаружи стал слышен отчетливее. Они пели — эти долбанные сектанты или кто там еще носит такие балахоны — заунывно и протяжно твердили что-то нараспев. Пели, даже не выпустив из рук еще дергавшиеся в агонии тела. Пели, обступив колбу со всех сторон. И на мгновение Юлии показалось, что от этого пения, отвращения, страха и тошноты, снова подкатывавшей к горлу у нее просто взорвется голова.       Но вместо головы взорвался мир вокруг, осыпав её и ближайшие балахоны фиолетовыми осколками. Когда всё вокруг закачалось, поскользнувшись на собственной блевотине, теперь не имея опоры, она неуклюже шлепнулась в лужу багрянца внизу. Точнехонько, как трупы, падавшие с противными хлюпами тут и там. Балахоны заволновались — тревога сквозила в их птичьем гомоне. Ближайший нерешительно сделал шаг в сторону Юлии, еще не осознавшую, почему так сильно саднит рука. Мир всё еще качался. С потолка сыпалась земля. Видимо, прислушавшись к кому-то из их безликой толпы, балахон остановился. Из широких рукавов — а он приподнял согнутые руки на уровень груди — показались, мой Бог, ладони, бледные обычные человеческие ладони. Девушка вздрогнула, холодный импульс будто бы метнулся вдоль её позвоночника. Почему обычные руки?       В голове как будто не осталось больше никаких мыслей кроме этой, словно именно ответ на этот вопрос решал все глобальные и локальные проблемы бытия. Время словно замедлилось. Балахон сложил ладони вместе, как для молитвы, и, стал изменять положение пальцев, словно в театре теней. Заторможено Юлия перевела взгляд на собственные руки. Левая ладошка была насквозь пробита длинным и острым, как клык, фиолетовым осколком. Подцепив его другой рукой, она дернула, со злостью и даже сожалением (ведь её руки на вид ничем, кроме маникюра, не отличались от рук балахона). И когда осколок покинул её тело и отлетел в сторону, в голове внезапно прояснилось. Тяжесть и боль ушли. И она впервые с момента своего пробуждения нормально встала на ноги. А мгновение спустя потолок обрушился, подминая под собой яростно кричавших балахонов. И даже каменные подпорки, выросшие из-под земли будто бы сами собой его не удержали. Только вот Юля прошла сквозь этот каменный пласт толщиной в полметра с той же легкостью, с которой свет от помигивавшей лампочки этажом выше рассеивал темноту.

***

      Она плутала по лесу уже третьи сутки. Этому лесному массиву не было видно ни конца ни края. А с учётом того, что после недавнего землетрясения он стал и вовсе непроходимым, у девушки не было особых иллюзий по поводу того, что кто-то, не связанный с теми ублюдками, мог на неё наткнуться. Да и если бы она действительно кого-то встретила, разве ей это хоть чем-то помогло бы? — Чёрт, чёрт, чёрт! — на сорвавшийся крик не отреагировала даже сидевшая парой веток выше птица с хищно загнутым клювом. Голова Юлии, опять совершившей ошибку и попытавшейся прислониться к дереву, без какого бы то ни было сопротивления, оказалась внутри ствола. Под корой шебуршались жучки. Проплыв сквозь ствол, горе-путешественница кулем рухнула на траву, не чувствуя собственного веса. Утренняя роса даже не вздрогнула. Юлия не чувствовала ни холода, ни влажности, ни дискомфорта в пораненных конечностях. Только одно странное ощущение не давало ей покоя, всё усиливаясь в последние дни. Непонятная жажда, а, быть может, и голод (в её состоянии было сложно понять), сводили живот и покалывали булавочками, как некачественные горчичники. За последние дни у нее было достаточно времени для того, чтобы немного успокоиться и поразмыслить над произошедшим, и сейчас она отчетливо осознавала, что ощущение это отнюдь не хороший знак возвращения к жизни, а болезненный симптом чего-то опасного, настолько пугающего, что в воспоминаниях всплывал только тёмный занавес, отделявший её от некоторых событий кома-сна годичной давности. — Так было нужно. Он должен был её убить. Итачи должен был. — Она сама не была уверена, почему ляпнула это вслух — если звуки вообще существовали для неё — именно сейчас. Полузабытое имя тяжелым якорем соскочило с языка и потащило её в какую-то бездну стыда (ведь кому еще в таком возрасте снятся сны с персонажами детских мультфильмов?) и почти мистического ужаса. Будто она коснулась чего-то такого, что даже в мыслях не стоит затрагивать. Скрестив руки на груди, девушка впилась пальцами в плечи с такой силой, что будь она чуть более осязаемой, на коже остались бы синяки. Но почему он должен был? Из-за чего?       Если ей и хотелось заглянуть за тёмный занавес, чтобы вспомнить причину — а та была веской, по крайней мере, хотя бы это прочно отпечаталось в её мозгу — могильный холод, мигом потянувший к ней свои цепкие истрёпанные щупальца, как-то быстро отбил всю охоту влезать так глубоко в подробности того сна. Всего лишь сна, или, если уж совсем начистоту, быть может, сна — в свете произошедшего девушка уже не была так уверена в нерушимости границы между явью и фантазиями.       В ночь звездопада после обрушения потолка она бежала сломя голову, не выбирая особо направление и не анализируя того, какие двери, помещения, стены или люди встречались ей на пути. Хотя нет, люди как раз были тем, что заставляло её сворачивать, кидаться в другую сторону бесчисленное количество раз. Особенно те из них, кто явно собирался сложить вместе ладони. И всё же никто из этих галдевших что-то на своем слоговом птичьем языке комбинезонов — больше не было балахонов, только какие-то робы грязно-желтого цвета — не замечал её. Да что там, она сама не увидела себя, когда, уже оказавшись на улице, набрела на какой-то пруд. Лишь бесконечно звёздное небо сверху, за ней, вместо неё. И верхушки тихонько подрагивавших и перешёптывавшихся о чём-то деревьев. Правда, стоило её скинуть запачканный в засохшей крови и рвоте пиджак, как тот материализовался на земле. Но вот обратно взять его уже не получалось, даже прикоснуться.       И дальше так продолжаться не могло. Умирать насовсем (равно как и оставаться навечно привидением, что из-за чувства голода казалось ей весьма нереалистичной перспективой) не хотелось. Даже не так — у неё не было права, ведь где-то очень далеко отсюда, прямо в этот момент её родные, наверное, сходили с ума из-за того, что Юля не брала трубку. Наверняка, у мамы снова случился на нервах приступ с почками, но она даже не замечала режущей боли в боку от беспокойства. Сто процентов, брат отслеживал социальные сети в надежде, что она все же там появится. А отец, плотно поджав губы, и пряча растерянный взгляд, обрывал телефоны всех её знакомых. Этак картина так ярко вставала у нее перед глазами, что девушку даже сомнения брали, а не могут ли всё же призраки путешествовать между… Между чем именно, она еще не была уверена. Состояниями организма? Пространствами? Временами? Мирами? Но само это тяжелое чувство вины и осознание своей ответственности перед семьей придавали ей сил. Определенно Юлия намеревалась вернуться домой любой ценой.       Только вот сначала нужно было найти где-то в недрах своей трусливой душонки достаточно храбрости, чтобы вернуться туда, где всё началось. Сиреневое стекло было последней, но, если подумать, единственно вещью, к которой она прикасалась во время того жуткого ритуала. Желудок жалобно заурчал, заставляя девушку стыдливо прикрыть живот руками, хоть кроме нее никто и не мог ничего услышать. Встав на ноги и мысленно подивившись, как это она еще под землю не проваливается, Юлия поплыла туда, где за деревьями и воронкообразным карьером поднимался к небу дымок из трубы одиноко стоявшего вытянутого домика в восточном стиле. Уже подойдя совсем близко, она обратила внимание на вбитые в землю колышки по периметру территории, значительно большей, чем само здание. Толстая пеньковая веревка соединяла все палочки в огромный квадрат, а желтые бумажки с непонятными иероглифами, приделанные к ней, развивались на ветру. Почему-то это больно кольнуло сердце дурным предчувствием. Оглянувшись, она бросила последний взгляд на восходившее за лесом солнце, но вместо чувства облегчения опять пришёл страх, обдав липким тошнотворным багрянцем.

***

      Человек, для которого опасность описывалась в терминах «напороться вечером в пригородной электричке на подозрительную компанию» или «пройтись в одиночку по парку, где по слухам кого-то когда-то изнасиловали» никак не мог сладить с дрожью. Комбинезоны, устало переговариваясь о чём-то, один за другим скрывались за дверью домика, проходя сквозь неё, застывшую в проёме, застрявшую в текстурах. Похоже, никто из них не испытывал никаких неудобств, и лишь один — длинный и худой, такой нескладный, с торчащими во все стороны вихрами, обернулся и поёжился, глядя прямо на неё, через неё, но, похоже, так ничего и не увидел. Руки и ноги у Юлии тряслись так, что мандраж, бивший её перед выпускными экзаменами, казался сейчас просто приятным предвкушением забавной игры. Конечно, там ведь её ждали всего лишь тесты, а не долбанные, мать его, балахоны и не, Боже, помоги, реки крови, как она нескромно подозревала, вышедшие из берегов из-за неё. Инстинкт самосохранения твердил, что если уж повезло сбежать однажды, то нельзя возвращаться сюда, да еще и ночью. Но именно он же пинком животворящим вывел её из ступора и придал ускорение в сторону подвала, когда со стороны двора раздался грубый окрик.       Даже будучи невидимой и неосязаемой, она постаралась максимально компактно заныкаться за огромной деревянной бочкой с водой. Лишь изредка выглядывала, а иногда и проваливалась сквозь неё, внимательно следя за небольшой процессией. Первым шёл молчаливый конвоир — одет он был так же, как и все тут, и если бы не замызганный белый платок на шее, который он непрестанно теребил, то его образ выветрился бы из памяти Юлии быстрее, чем он зашёл бы за тяжелую металлическую дверь в стене. Та, надо сказать, была как-то хитро скрыта, и появилась только после всё тех же странных движений руками, что были тут так популярны. Печати, складывание печатей. Кажется, он так это называл. Большого волевого усилия стоило ей выбросить из головы облик того темноглазого мальчонки с низким хвостиком из кома-сна. Была ли у него… причина?       Тряхнув головой, девушка закусила губу, и хоть боли не почувствовала, все же сумела как-то отогнать ненужные мысли. За платочником, спотыкаясь, шли — нет, скорее их подгоняли толчками в спину и злобными окриками — еще трое человек. На головах их были мешки, а руки, выкрученные за спину, были так сильно оплетены верёвкой, что пальцев было совсем не разглядеть. Раз — сгорбившийся мужчина, должно быть, старик в сером кимоно. Два — особа в платье, что беспрестанно всхлипывала, вертелась и что-то лепетала. И три — коротышка, то ли карлик, то ли совсем еще ребёнок в какой-то дурацкой синей жилетке без пуговиц, широких штанах и всего одном тапочке, из-за чего он слегка прихрамывал. Позади них шёл тот самый горлопан, чей громкий голос и привёл Юлию сюда. Выглядел он внушительно — бритоголовый, с квадратной челюстью, и вообще весь какой-то квадратный, этакий шкаф два на два. Хоть сейчас его в частное охранное предприятие. Или в тюрьму. И там, и там вписался бы неплохо. Была ли тогда причина… цепляться за ту жизнь? У неё?       Если подумать, в ночь звездопада, когда она носилась, точно шарик в допотопной компьютерной игре пинбол, по подземному городу — или точнее сказать уровню, ведь там были коридоры и помещения, но не здания — то нигде не видела никого, кроме балахонов, комбинезонов и парочки белых халатов. Нигде, кроме залы с колбой. Означало ли это, что эту несчастную троицу ждала та же участь, что и тех изможденных бедолаг, попавших на бойню? Юлия поёжилась, и, еще мгновение посомневавшись, буквально в последний момент перед закрытием двери проскользнула во встретивший её белёсым электрическим светом коридор.

***

      Вот уж что-что, а геройствовать она не собиралась. Только проследить, не будет ли там, куда вели пленников, ну, к примеру… ножей из фиолетового стекла. Или минерала, чёрт его знает, познания в химии никогда не были её сильной стороной. Однако же судьба, по всей видимости, решила сжалиться над и так уже настрадавшейся — по мнению Юлии, на несколько жизней вперёд — девушки. В этот раз она осматривалась настолько внимательно, насколько в принципе могла, торопливо петляя по узким длинным коридорам, следуя за небольшой мрачной процессией. Запомнить дорогу, запомнить…       Какие-то помещения были отделены тяжёлыми дверьми, прямо как та в подвале, другие же представляли собой скорее широкие приплюснутые арки с углублениями в стенах. В одном из таких проходов ей и посчастливилось заметить промелькнувшего тучного комбинезона с большой корзиной в руках — сиреневой горкой возвышались над плетеными боками кристаллики. Бросив на уходивших вперед пленников прощальный взгляд, девушка свернула. Она испытывала огромное облегчение, что не будет свидетелем того, что с ними сделают. И ни капельки этого не стыдилась.       Толстяк привёл её в просторную комнату, скорее даже залу, больше всего напоминавшую заводской склад — те же высокие потолки (здесь так получалось за счет спускавшейся небольшой лесенки и будто бы вдавленного метра на полтора по сравнению с порогом пола), та же зачехлённая непонятная аппаратура рядами, чьи очертания не позволяли догадаться о её предназначении, и, конечно же, металлические стеллажи вдоль стен — высокие, уходившие под самый потолок. А ещё длинная металлическая лента конвейера, у самой стены упакованная в узкий жёлоб, в который, стоило только зажечься свету, противно попискивая, заскочила упитанная крыса с чем-то в пасти. Комбинезон высыпал содержимое корзины на ленту, покопался в груде кристаллов своими коротенькими пухлыми пальцами, выживая самые крупные и откладывая их в сторонку, но, видимо, напоровшись на особенно острый кусок, шикнул и отдёрнул руки. Больше всего Юля боялась, что сейчас он нажмет какой-нибудь незамеченный ею рычаг или кнопку, и фиолетовые камушки уползут куда-то за стену, вполне возможно, в какую-нибудь доменную печь, откуда хрен их достанешь. Но, услышав чей-то голос из коридора, тучный мужчина, недовольно рассматривавший закровивший палец, аккуратно разместил корзину на одной из полок ближайшего стеллажа, и очень скоро, щелкнув выключателем, скрылся за дверью.       С опаской девушка потянулась к самому крупному кристаллу, размером, наверное, с её мобильник — а у Самсунга современные модели те еще лопаты — но, вздрогнув, сжала ладошку в кулак, не дотянувшись всего-то чуть-чуть до гладкой поверхности, от которой ощутимо веяло холодом. Напряжение звенело в ушах страшным «а вдруг». А вдруг ничего не выйдет?       Когда писк зубастой хвостатой твари раздался совсем рядом с её лицом, Юля непроизвольно дернулась, споткнулась о собственную ногу, и прямо лицом полетела на ленту конвейера. К счастью, глухого удара никто не слышал. А девушка, вопреки мигом начавшей саднить царапине на лбу и ломоте во всем теле (особенно, в многострадальном и явно припухшем колене и пульсировавшей болью ладони), улыбалась. Улыбалась впервые с того момента, как очнулась здесь. Желудок сводило блаженной судорогой ожидания. Простенькое же у Вас желание, пирожочек.       И с каких это пор совесть смеет затыкать инстинкт самосохранения, да еще и ехидным голосом босса? А желание и в самом деле было простое — от пирожочка она бы не отказалась, или хотя бы чего-нибудь съедобного, например, того, чем тут пыталась разжиться крыса.