Иная Судьба

      Кнут распевал вовсю — звонко, радостно. Так, небось, птицы не поют. Должен был — торжественно и сурово, а вот, попался какой-то голосистый, не постигаю — откуда его Эвклей откопал.        Голос кнута — на фоне гробовой тишины и редких стонов — казался неуместно легкомысленным. Кнут забыл, что нынче казнь.       Остальные помнили.       Солнце слепило глаза — вцеплялось когтями, тоже хотело кого-нибудь казнить. Нотт-озорник подхватывал песню кнута — и разносил по внутреннему двору, от бога к богу, от нимфы к нимфе…       В песне было — о том, как нельзя изменять Владыкам.         — Хорошо, что Афина не пришла, — сказал я тихо. Гера, застывшая по правую сторону от меня, вздохнула что-то почти неслышно. Она была в моём шлеме — незрима. И, кажется, опасалась, что меня или ее все же услышат.       Я был уверен — что не услышат, а услышат — додумают что-нибудь за нее и меня. Зелье Гекаты разило без промаха. Я просто позвал их «освежиться перед неприятным зрелищем» — тех, кто хотел увидеть казнь. Слуги разнесли нектар и амброзию. Другие слуги вывели во двор подобие Геры — можно было взять любую служанку, а после сбыть в подземный мир… Но я сделал проще: накинул облик царицы на одну из овец Нефелы. И бывшее облако обреченно проплыло к месту казни, и на его (ее?) спине вскоре заблестел поддельный ихор.         — Думаешь, на нее не подействовало бы зелье? — тихо спросила Гера. — На Афину.        — Уверен.        Из тех, кто умеет видеть — здесь никого, это радует. Гестия где-то в лесах, она все последнее время старается не проводить во дворце. Стикс убыла в подземный мир — оставила за себя сынков, бичевать якобы царицу. Ни Фемиды, ни Япета…        Вроде бы — полный двор набился, а и опасаться некого. Нет даже Ареса — видать, еще не донесли о моей беспримерной жестокости. Ну, зная сынка — он вылезет, когда не надо, и устроит отцу неожиданность.       Боги, божки, музы… Артемида с нахмуренными бровями и без брата. Гермес. Деметра — она прибыла утром и все пыталась рыдать и просить за сестру, голосила так, что чуть игру мне не испортила. Зевс — ну, куда ж без братика. Смотрит задумчиво — то ли фигуру Геры оценивает, то ли прикидывает, что иногда бывает за измены.       Удар — стон, удар — стон… брызжет на плиты подобие ихора. Напевает кнут. Позванивают цепи, которыми прикована овца Нефелы в облике царицы. Наковальни на ногах болтаются.        И глаза — не меньше сотни — прикованы к наковальням, к исхлестанной спине, к развившимся волосам… И у всех — у брата, у Деметры, у мелких божков… у всех затуманены тем, что им хочется видеть. То, что я подсказал — увидеть им…        И мне не хочется знать — мог ли я им просто приказать. Махнуть рукой, указать — вон там Геру бичуют, узрите! Описать в нескольких словах подробности: вот так она кричит, так изгибается, такие-то рубцы оставляет кнут…        Не хочется знать — потому что я знаю.        Понимаю, о каком праве говорила Трехтелая там, в подземном мире.        Понимаю, почему разочарованно молчит Ананка за плечами — ей нечего мне сказать…        — Что мне делать теперь? — спросила Гера, когда ее подобие проплыло под охраной обратно — в свои покои. На плитах внутреннего двора поблескивали брызги фальшивого ихора. Шептались зрители — я только что приказал Гере не показываться мне на глаза. Деметра на цыпочки приподнялась — сейчас побежит утешать сестру…        — Что хочешь. Пойди в свои покои — поплачься Деметре, когда она явится с объятиями. Расскажи о своей боли Афродите, когда за Деметрой явится и она. Пошли кого-нибудь к этому своему… Ифиту. Предупредить, чтобы не наделал глупостей. Надавай мудрых советов Аресу, когда он явится пророчество исполнять.       Вскрикнула, схватилась за мое плечо. Стряхнул ее пальцы. Сквозь зубы прибавил:        — Не забудь снять шлем.       Может, в последний момент я попробую сбежать, кто там знает. Не хотелось бы до скончания века болтаться в Тартаре. В компании отца.       Что ты там хотела сказать, Гера? «Я сделаю все, чтобы наш сын не сверг тебя из-за меня»? Не трудись — ты лишь одна из причин.        Вторая…       — Владыка! К ногам твоим…       Сговорились они, что ли? Только, понимаешь ли, закончил лгать окружающим и спровадил их на пир. Выслушал сто тысяч мольб быть снисходительным к глупой жене (Гера бы их за такие мольбы стрелами бы нашпиговала!) и не карать ее дальше. Только вот обещал подумать… и опять что-то в ноги валится.       Что-то светловолосое, пышногрудое, в легкомысленном хитоне и с дикими глазами.       Тартар знает, что за она. То есть, наверное, Гера знает — она же половина моего всезнания, в особенности о том, кто кому кем приходится.       Вторая половина — шлем-невидимка — тоже не в помощь. Остальные пирующие молчат. Подавились вином — потому что два раза за одни сутки… Разве что вот Деметра вскрикнула шепотом: «Левкиппа, что ты тут…»       Спасибо за подсказку, сестра.       — Радуйся, о прекрасная. Можешь смотреть. Не Левкиппа ли ты, нимфа, что дружна с моей сестрой Деметрой?       И гул — в пиршественном зале: «Вот ведь все знает…»       А нимфа трясется так, будто я в нее вот-вот стрелу метну. И перебегает глазами — с меня на Деметру, с меня на Деметру…       — Поведай же, что привело тебя ко мне!       — Владыка, я… покарай меня, Владыка… Великая Деметра, покарай меня! Повелитель морей, Зевс…       Карайте меня все, я уже понял.       — Что случилось?       — Кора… Кора похищена. Кора…       Крик ужаса Деметры вспорхнул подстреленной птицей. Зевс саданул ладонью по столу в гневе:       — Кто?!       — Аполлон…       Теперь вообще все заорали. Ну, кроме Владыки. Владыка там, кажется, малость, закоченел на своем троне — наверняка от гнева. Все же не каждый день — невесту сына из-под носа…       Мне бы подняться, что ли. Загасить шум. Спросить: как?! А вот, молчу, будто и дела никакого нет. Внимаю в суровом (наверное) молчании: да, она танцевала, цветы собирала… а он прилетел, как Геката, в золотой колеснице, схватил и увез. Нимфы и опомниться не успели. Теперь вот просят, чтобы их побыстрее покарали, потому что не догнали колесницу. Вот и что с этим делать Владыке, а?! Ясное дело — что: расколоть череп Мому-насмешнику. Вот ведь он невовремя со своей историей об измене Геры. Я-то, конечно, сделал, что мог, и определил казнь, только вот кифаред Аполлон…       — Мы сбежим, — звенит в висках сказанное юношеским голосом. — Я украду тебя, как мы раньше и собирались, не бойся, теперь уже — только так…       И — слабый девичий голос:       — Владыка обещал мне…       — Опомнись! Неужели ты не слышала, что я рассказал тебе? Как он поступил с собственной женой — а ведь было ее слово против слова Мома-насмешника! Он насмеялся над тобой, Кора, ему нельзя верить.       — Ты совсем его не знаешь. Я пойду к нему опять, я спрошу его, я скажу ему…       — И он не выпустит тебя с Олимпа. Кора, говорю тебе — только бежать! Иначе он заточит тебя в темницу, выдаст за Ареса силой…       — И ты не боишься разгневать его?       — Я боюсь за тебя. Только за тебя. Его я не боюсь. Ни его, ни гнева отца…       — Молокосос!!       Зря, очень зря. Гнев Зевса — это вам не копыто сатирье. Поражает мгновенно, бьет как следует — чтобы уж с одного раза.       Младший встал — нет, вырос из-за стола. Сверкнул вечным солнцем в волосах, полыхнул гневом в глазах. Левкиппа, заскулив, поползла поближе к моему трону.       — Брат. Позволь мне покинуть твой пир. Позволь мне… найти мальчишку и показать — каково это бывает: когда берешь чужое. Тебе незачем тревожиться, брат: я сделаю это сам…       Понимаю, Зевс. Ты так старался устроить эту свадьбу (просто так или чтобы угодить Аресу — кто там знает). Так гордился тем, что мы поженим наших детей. И тут вдруг другой твой сын подкидывает такой подарочек. Впору и впрямь разозлиться — до белой, обжигающей ярости, вскипеть хуже Посейдона и приготовиться нестись и карать. Хотя я бы не стал на твоем месте так опрометчиво связываться с лучником, знаешь ли.       Пусть и против трезубца.       Угомонил бы жену лучше — вон, голосит и волосы рвет, готова впереди твоей колесницы бежать на розыски Коры.       — Пусть твоя жена расспросит Левкиппу, брат, — тихо сказал я, глядя Зевсу в глаза.       — Идем. Мы поговорим с тобой вдвоем… и не на пиру.       Дурацкий день, хоть и последний. Половина гостей уж точно вообразила: сейчас Климен Милосердный еще больше забудет о своем милосердии. И наедине устроит Владыке Морскому головомойку — мол, как так, что ж ты слова не держишь и за отпрысками не следишь?!       Похоже, Зевс думал точно так же. Не успели мы еще удалиться от мегарона — начал:       — Стиксом поклянусь — я не знал, что этот щенок…       Я махнул рукой. Нашел наконец уединенную комнату, где не подслушивают. Подозвал от стен два равных кресла.       — Да знаю я… сговор отзову. Аресу объясню… слушай, у тебя там в пучинах морских… нет чудовищ каких-нибудь пострашнее?       Зевс моргнул, остывая от вспышки ярости. Потер лоб недоуменно.       — Чудовищ?       — Пострашнее.       — А тебе зачем?       — Как выкуп. Вряд ли этот твой сын… Аполлон… сможет расплатиться за Кору песнями. Золото и цацки мне не нужны. Остается подвиг потруднее. Есть такое — пострашнее, но чтобы справился?       — Что ты вообще…?!       — Ты. Объявишь через Гермеса, других своих детей, любых вестников… что Аполлон получит в жены Кору, если совершит такой-то подвиг. Если своих уродов нет — попроси у Посейдона, его подданные и без того на поверхность зачастили.       — Да что ты мне, брат… — прошептал Зевс. — А Арес? Невесту отберешь? Заявишь: раз похитил — значит, теперь его?! Не кара — выкуп? Я знаю, что тебя называют Милосердным, но это уж…       Безумие — не это ли хочешь сказать, младший? Перенапрягся старший — править. Тут еще измены жены, похищенные будущие невестки… вот и несет что-то странное — так?! Я-то думал — став Владыкой Глубин, ты научишься хоть немного смотреть вглубь.       — За Ареса не волнуйся. Не будет преследовать ни ее, ни его. Ну, хочешь — потом пришли ему даров. Или другую невесту подбери: да вот хоть у Гефеста Афродиту отними…       — Он пошел против моего слова! Против твоего слова! Похитил мою дочь! Вот бы кому править — Зевс точно знает свое место. И что делать. Непокорный юнец пошел против отцовской воли — нужно наказать. Против воли Владыки — нужно покарать как можно суровее…       — Скажи, брат, если бы ты похитил понравившуюся женщину — ты стал бы медлить с тем, чтобы овладеть ею? Полгода в щечку бы целовал, любезности шептал на ушко?       Отдалось — безудержной горечью воспоминания: падает с обнаженных плеч плащ… призывно сияют глаза в ресницах, окованных медью.       Сказать ему, что ли, что Кора была не против похищения? Так ведь не поймет, да и вообще — кто спрашивает у женщин — против они или не против?       — Если похитил, значит, она уже — его. Что — заставишь ее вернуть девственность, потом отдашь Аресу? Чтобы он стал вторым? В чем, по-твоему, больше позора? Молчит младший. Скрипит зубами. И взглядом — синим, как предгрозовая глубина моря: все равно я верну дочь, а этого кифареда…       — А теперь скажи мне, брат: Аполлон у тебя дурак?       — Что?       Дрогнула мина гнева. Сменилась удивлением.       — Дурак, говорю? Не понимает, что ты решишь его искать? Не представляет, что ты не успокоишься, пока не вернешь дочь? Не знает, что ты будешь гневаться?       — И что с того?       — А то, что на твоем месте опасался бы стрел. Я предлагаю тебе отдать ему в жены дочь и примириться с ним, пока еще не поздно. Потому что если ты промедлишь…       Он ведь не трус у тебя, Зевс. Просто осторожен, осмотрителен… более дальновиден, как положено лучнику. И если ты не остановишь его сразу же, сейчас, то он…       — Что? Против меня? Этот?! Ты это хочешь мне сказать, брат?!       Я молчал, плотно сжав губы. Внутри отдавалось — отдаленным грохотом: «Тебя свергнет сын, сын, сын…»       Клеймо Кронида.       — Примирись с ним, Зевс. Я мог бы приказать… Но дочь твоя, сын твой. Примирись с ним, я улажу остальное. Пока не началось.       — Началось?       Зевс метнул пронизывающий взгляд — будто тоже был лучником. Сел напротив, стиснул пальцы. Спросил как будто бы даже с интересом:       — Может, поведаешь, до чего ты дошел в размышлениях, Мудрый?       — Ты бы тоже дошел до этого. В размышлениях. Если бы не гневался на сына. Я же спросил у тебя — дурак ли Аполлон. Могу ответить вместо тебя: нет. Значит, он не пойдет против тебя в одиночку. Он будет искать союзников. Скажи, к кому он обратится первым делом?       — Всегда есть те, кто недоволен правлением. Тот бывший рыбак — я тебе говорил — Главк… Ты рассказывал — титаны Кой, Лелантос, Астрей, Крий…       Вспомнил, наверное, и о великанах, и об остальных. Об одном только позабыл.       — Посейдон, — подсказал я тихо. — А теперь скажи мне — на что это похоже.       На то, что мы с тобой, брат, полетим с тронов вверх тормашками. Ну, я-то — понятно, почему, тут же Арес еще явится с разговором о матери и о несостоявшейся свадьбе… Только вот если Аполлон заберет твой престол — не думаю, что они договорятся с Аресом. Мой сын, знаешь ли, вообще не умеет договариваться. А это значит — война неба и земли, там еще Посейдон где-нибудь будет…       Все, конец Золотому Веку. А ведь какая сказка была.       Зевс тряхнул головой. Послал мне светлую улыбку.       — Ты видишь мир слишком мрачно, брат. Странно для того, кто правит небесами. Но спасибо тебе за то, что предостерег. Теперь я знаю — откуда ждать удара.       — Предотвратить ты его, конечно, не хочешь?       Зевс только поморщился — пойти на поводу у сыночка!       — Владыки не уступают. Я подумаю… но ты только представь, что Деметра вытворит, если я о таком хотя бы скажу. Думаю, она-то готова Феба на куски разорвать.       Я кивнул. Поймал в искрящихся глазах брата — отблеск еще не погасшего гнева. И упрямство: сколько можно слушаться Мудрого, сами помудрее будем…       — Пора, — сказал я. — Не медли.       И ведь это еще чуть за полдень — день-жизнь только в расцвет входит. Что будет к вечеру-старости — страшно вообразить.       Миги увязли в минутах, минуты застряли в часах. Капли застопорились в клепсидре — не сдвинуть. Разговаривал с Артемидой — пытался убедить, чтобы нашла брата и привела его с Корой под мое покровительство. Клялся, что защищу от гнева Зевса. Артемида кивала и не верила (ну да, она же видела бичевание). Прятала глаза и разрывалась — между любовью к Зевсу и любовью к брату. Говорила, что с братом уже пару месяцев почти не видится — и тут была честна.       Значит, Аполлон мог готовиться спихнуть отца и раньше. Уже до помолвки, когда отправил ко мне Кору…       Беседа с Деметрой тоже ничего не дала — кроме рыданий и обещаний кое-что Аполлону укоротить. Деметру успокаивала Гера — хмурая, прекрасно понимающая, куда мы влезли, и почти что забывшая изображать почтительный ужас при моем виде.       — Я мог бы сам устроить их брак, — под конец сказал я, решив, что нужно бы ляпнуть хоть какую-нибудь глупость. — Не спросив позволения у Зевса.       Гера высказалась сложнее, она прошипела: «И как это будет выглядеть? Слабостью? Издевательством над сыном? Плевком в лицо брату?!» Деметра же просто с ужасом икнула, подняла на меня красные глаза и выдала:       — Зевс пойдет на тебя войной.       После чего опять начала рыдать о дочери — чем и занималась, пока Гера не заставила ее малость успокоиться и не спровадила с Олимпа вслед за муженьком: «Будь спокойна и положись на Климена: он все знает, все придумает, все сделает…».       — Моя вестница не нашла Ифита, — поведала потом супруга покаянным шепотом.       — Нереиды не знают, где найти его, а к Нерею Ирида не осмелилась являться.       Я прошелся по покою. Запустил пальцы в волосы — и родное золото венца оказалось чуждым.         — Он у тебя не лучник, случаем?        Хотя что я спрашиваю, знаю уже. Впору надеть шлем и окончательно сделаться невидимкой — ну, или мишень на спине нарисовать.        Два кифареда-лучника, разгневанный Зевс, собирающийся воцариться в подземном мире Посейдон…         — Не нужно было тебе ходить в подземный мир, — сказала сестра. — Сидела, кусала губы, на щеках — красные пятна от слёз. — Я заслужила десяток таких бичеваний. Совершила глупость, когда поддалась искушению — а глупость нужно карать.        В синих глазах, наполненных слезами, вяжется цепочка. Начинается с нее — с измены. А заканчивается — лучше не видеть, чем.        — Скажи служанкам — пусть тебя высекут. Послушай рыдания Деметры или вкуси стряпни Афродиты: есть много способов покарать себя. Мне недосуг заниматься этим.        У меня тут, знаешь ли, такое намечается, что уже почти что хочется взять сына за грудки, встряхнуть и заявить: «А ну свергай! Свергай живо!» А потом отправиться в Тартар, оставив остальных разбираться с тем, что начнется.       Только вот чтобы взять сына за грудки — нужно, чтобы где-нибудь неподалеку присутствовал сын. А он что-то не торопится, хотя молва точно до края света долетела — поведала и о бичевании Геры, и о похищении Коры…        А я вот по своему дворцу круги в недоумении наворачиваю.        Где, Тартар побери, Арес с местью за мать? За Кору?! Да хотя бы с разговором, что ли?!        Эй, безжалостные Мойры! У меня тут рок куда-то потерялся — не отыщете ли?!        Мойры вняли. Расщедрились, старые, в ответ на просьбу (последнюю? а, кто там знает…).        Метида Разумная явилась во дворец — получаса не успело пройти.        Оторвав меня от размышлений — что мне, собственно, делать с норовистым Зевсом, норовистым Аполлоном, такой же норовистой Корой… ах да, Деметра еще…        Разумная явилась с таким лицом, что вообще оказалось не до размышлений. Оказалось — нужно только кивнуть всем на дверь. Еще и дверь запечатать. Чтобы не услышали, что может обрушить воплощение разума на воплощение неразумия.        — Твой ублюдок-сын…       Не узнаю тебя, Метида. Волосы растрепались, изломались губы, лицо кислое, будто недозревшее яблоко. В глазах пылает нечто, совсем чужеродное разуму — но это и понятно, под стать истории.        О несчастной Афине, похищенной моей судьбой. Украденной Клеймом Кронида на колеснице, прямо когда…        — …она просто танцевала и собирала цветы, а он…! Ты… ты позволил ему это! Глупец, неужели забыл, что она твоя дочь…        И десяток свидетелей. Все в один голос: Афина безмятежно резвилась на лужайке (Афина! Безмятежно резвилась!!) И тут вдруг — Арес, на колеснице и как из-под земли. Хватает, не слушает отчаянных мольб (о Тартар — мольб у Афины!) — и уезжает с рыдающей жертвой наперевес.       Одного не понимаю — свидетелей-то они откуда достали?!        — Ты… смеешься?! Лисса-безумие посетила тебя, Литос?!        Почему бы и нет. Я, знаешь ли, Разумная, ждал, что меня сын будет свергать. Вот прямо сегодня. Но у Ареса нашлись дела поважнее — что мне делать-то остается?        Хрипло гоготать над избитым сюжетом: ах, она танцевала, ах, колесница, похитил, увез…        — Вижу, Ата гостила в твоем дворце не напрасно, Разумная. Раз уж Афина сумела даже тебя убедить в том, что могла безмятежно собирать цветочки…       Метида тихо охнула — ее стихия напомнила о себе, продравшись сквозь материнские чувства. Пробормотала:        — Так ты… не веришь?        — Ты — веришь? — спросил я. — Что Арес похитил ее? Вскинул на плечо и был таков? Тот, кого она одолела во всех поединках? Веришь, что она не сопротивлялась?        Мне проще поверить в обратное — сидел себе мой сынок, распевал песенки, а тут Афина на колеснице. Через плечо — и в закат.        Зачем только дочке это понадобилось? Держать подальше от меня? Где — в плену?        Да в каком, к Хаосу, плену. Вот, значит, почему она не явилась посмотреть на наказание Геры. Хотел бы я знать, куда теперь понесет этих двоих — Войну и Мудрость… впрочем, что тут гадать — наверняка удалятся на край света и составят компанию Прометею.        Будь счастлива, дочь. Надеюсь, ты научишь Ареса получше сражаться на мечах.         — А во что веришь ты, Литос? В то, что моя дочь могла оставить тебя сейчас? Оставить Олимп сейчас? Оставить меня, попрать свое предназначение, свою мудрость и сбежать с этим… Может, ты веришь, что она полюбила его? Его?! Этого…        Выговорись, Разумная. Я вот тебе бокал вина поднесу — мне ли не знать, каково это, когда дети оказываются совсем не тем, чем ты их воображаешь. Словно зачарованный сундук с сокровищами: терпеливо годами складываешь в него то, что тебе дороже всего — чтобы однажды поднять крышку и обнаружить под ней клинок — вместо монет, свиток — вместо панциря, лук — вместо кубка.        Перечисли же — насколько это невозможно, пока я проникаюсь своей виной, слушая твои «Взбалмошный юнец… ни капли разума! Эти его выходки… Драки… Дерзкий… С Афродитой!! Она не могла, не говори мне, она не такая…»        Может, тебе и впрямь стоило родить ее из головы. Превратиться в льва, слопать какого-нибудь смертного. Не покупать у меня ночь — за шлем. Потому что это ведь моя кровь там, в венах у твоей дочери. Это она кипит и заставляет — обходить предназначение, попирать мудрость, влюбляться с одного раза и намертво.        Так что не обвиняй себя, Метида. Это не твоя вина.        — …поступить настолько неразумно!!        — Неразумно, — сказал я тогда, — и мудро. Кто знает, Разумная. Может, мудрость — не в том, чтобы разбрасываться советами и изрекать с глубокомысленным видом истины, которые все равно кто-то уже изрек до тебя. Может — она не в том, чтобы быть рядом с Владыками, лезть в войны и отдалять неизбежное. Иногда мудрее всего — держаться в стороне. Строить свой дом и защищать его. Зажигать очаги — спроси об этом Гестию, она расскажет. Может — наша дочь поняла что-то, что нам недоступно?        Метида, вцепившись в кубок с вином, смотрела потемневшими от гнева глазами. Ясно было — не верит. И не простит. Ни меня с моей кровью, ни Ареса, в котором — та же самая непредсказуемая кровь.         — В одном ты прав, — сухо сказала она, вставая. — Мудрость вовремя покинула твой дворец.        — Мудрость не всегда присутствует только там, где есть её богиня, — возразил я.       Она не обернулась от дверей — остановилась на миг, потом бросила: «Как и война» — и исчезла в коридоре.       День-жизнь вздрогнул, опомнившись. Пополз понемногу к старости-вечеру. Гикнул и подстегнул своих коней Гелиос в вышине. С удивлением, должно быть, глянул на лежащий внизу Олимп: что это там изменилось?        Немудрый Олимп. Лишенный войны.        И Клейма Кронида.        Правда, сам Кронид что-то прохаживается по саду, который ему в подарок насадила сестра-Деметра. Непонятно — то ли он яблочек покушать решил. То ли вдруг вообразил, что пора дышать полной грудью. Меч, как-никак, убрался от макушки. Не сорвалась с тетивы стрела, наведенная в спину.       Если Афина решилась держать Ареса подальше от меня и поближе к себе — я-то знаю, эта удержит… И значит — день не последний, и время из моей клепсидры не растеклось по полу, и может — еще даже не скоро…       Одно плохо: я в это не верю. Потому что знаю: Ананка там, за плечами, молчит неспроста. Неспроста — не получается вздохнуть полной грудью. Неспроста так и звучит в груди неумолчное «Будет».        Но если не Арес — тогда…?        — Хорошо, когда у тебя есть сын. Еще лучше — два сына. Или больше. Чтобы если вдруг одного убьют — можно было утешиться.        Под деревом сидела, раскладывая по холщовой сумке невиданные плоды, сгорбленная старушка. Бабуля-Хтония, какой помнилась мне по Криту. Так, будто она каждый вечер тут под яблоньками сидит. Внучка поджидает.        — Что, — спросил я почти весело. — Кого-то еще похитили? На колеснице, в танце, с зеленой лужайки?       Хтония подняла глаза. Оглядела с ног до головы. Поджала губы.       — День еще не закончился, пастушок. Может быть всякое.       — Что же тогда? Или пришла просто яблочком угостить?       — Я нынче выращиваю другие плоды, Кронид.       Плоды — алые, внутри посверкивают капельками. Кровь смешалась со слезами, влилась в красные сосуды, сияет зернышками изнутри…       Чья?       — Сегодня я погребла сына. Когда ты заточил других моих сыновей в Тартар… я молчала. Я думала: вдруг ты опомнишься, найдешь выход… Я решила родить еще. Мой мальчик… Офиотавр… никому не причинил зла. Но кто-то отобрал его жизнь. Кто-то из тех, кому самое место в Тартаре и кто еще не там… Кто-то из вас. Олимпийцев.       — Почему ты думаешь так?       В ее взгляде — в густой коричневатости распаханной нивы — ничего не поймешь. Там перемешаны боль и зола от сожженного кем-то тела мальчика-Офиотавра, беловолосого и голубоглазого, безобидного и улыбчивого. Там — алые цветы от его крови, упавшей на землю и проросшей деревьями — напоминанием.       — Я найду того, кто отнял у тебя сына, Хтония.       — Я не за справедливостью к тебе, Криводушный. Ты помнишь наш первый разговор? Когда ты говорил, что не будешь править. Что вызволишь моих детей… Уже после того, как ты воцарился, я должна была понять о тебе все.       — Я освободил Циклопов.       — И взамен заключил туда других. Моих сыновей. Не воевавших с тобой сыновей. Веривших, что ты хочешь мира. Ты стрелял в них из лука, который получил от меня. И даже тогда я молчала. Когда ты построил свой Золотой век, полный лжи, как все, к чему ты прикасаешься. Я молчала и верила — что это тебе предназначено было стать Владыкой, стрелять из лука Неба… И только сегодня я спросила себя — не я ли впихнула тебе в руки твое предназначение?       Молчит сад, только сладко пахнут яблоки. Ветер овевает беззащитную спину пастушка-Владыки. Спину лучника, в которую так и нацелена стрела… или даже — несколько?       И не знаешь — откуда прилетит, роковая.       — Что ты сделаешь? — спросил я тогда. — Откроешь Тартар? Поднимешь своих детей на восстание, породишь чудовищ? Свергнешь меня?       — Отойду в сторону.       Фраза упала не шелухой — кованным бронзовым лезвием на кожу. Блеснули зеленью глаза матери-Геи.       «Я знаю, что грозит тебе и твоему трону… дворцу… Олимпу. Я знаю куда больше, чем знаешь ты — кого называют вездесущим. Не знаю только — не ошиблась ли я, отдавая лук Урана в твои руки. Поэтому я принесла тебе подарок, Кронид. Этот плод — чтобы ты помнил, чем оборачиваются слова, которые не держишь. Чтобы ты помнил о подарках, которые можно дарить и отнимать».       Кажется, она добавила еще что-то. Прежде чем ушла — гораздо тише, чем Метида, просто растворившись.       «Теперь есть только ты, Кронид. Да еще твоя Ананка».       Ананка молчала из-за плеч, пока я бежал по коридорам дворца. Открывал двери, пороги перепрыгивал.       Может, ей не было дела до пастушка, что когда-то прыгал по кочкам на Крите — а теперь вот так же по своему дворцу скачет. А может — тоже готовила мне подарочек. Из тех, которые можно давать и отнимать.       Я мог бы сразу позвать, но я бежал по коридорам — распугивая слуг, в свою спальню, как будто должен был увидеть собственное изголовье, чтобы окликнуть то, что проросло в кровь и в кожу, стало частью меня…       Позвал, влетев в комнату. Потом еще раз. И еще раз. Изголовье, столик, кресло с брошенным плащом…       Лук Урана не отозвался, покорный воле той, которая выплавила его из себя.       Легкого стрельчатого шлема-невидимки тоже не было видно.       Только невиданный алый плод одиноко лежал на столе — хранил тепло то ли слёз, то ли крови.