Милый, имя тебе — легион

Тоска, одиночество, боль, дыхание ночи…

Это, конечно, совсем не то, что ты хочешь.

Flёur. Легион

Когда Линали узнала всю правду о Четырнадцатом, который затаился и ждёт своего часа внутри Аллена, она тотчас безоглядно — и, несомненно, опрометчиво — уверилась, что, случись самое плохое, сразу же почувствует в Аллене ноя. Всё вышло совершенно случайно: Лави, успокаивая её, проговорился, осёкся, нахмурился, прикусил большой палец, обречённо махнул рукой и торопливо, шёпотом, постоянно оглядываясь в поисках Книжника, рассказал ей всё, что ему было известно, медленно, очень-очень медленно и с глубоким, почти печальным пониманием кивнув в ответ на её одновременно умоляющий и требовательный взгляд. «Я имею на это право, Лави». Иногда ей казалось, что она разделила свою тайну с доброй половиной Ордена и только слепой — или Аллен Уолкер — не видит, для кого цветёт её сердце: персик, слива, осыпавшиеся лепестки на курящейся белой дымкой нагретой земле, крошечные завязи среди листьев, тёплая и дождливая китайская весна. Она нерешительно, но крепко цеплялась за рукав форменной куртки Лави, пугаясь и стыдясь собственной настойчивости. «Я знаю, что имеешь, Линали». Иногда ей казалось, что Лави знает столько (а чего не знает, о том догадывается, безупречно точно и верно, без ошибок), сколько и не снилось даже инспектору Рувелье, считавшему себя знатоком человеческих душ и любившему в разговоре сбить собеседника с толку, блеснув доскональным знанием его биографии; даже всесильным в пределах Ордена Великим Генералам, чья безгласная воля простиралась на всех и прослеживалась от первого шага любого орденского воина — и до последнего; даже Ватикану, который держал души и жизни экзорцистов в накрепко запертых сундуках бесконечных катакомб-хранилищ: ценности, переложенные ветхой тканью, пожелтевшей бумагой и шариками нафталина для защиты от сырости и запаха — в случае чего всегда можно вытащить, отряхнуть от пыли и легко пустить в дело. Наверное, он действительно знал всё — ей хотелось в это верить. Лави взлохматил волосы, поправил неизменную бандану и похлопал Линали по плечу, а потом и вовсе ободряюще облапил и встряхнул с безмолвным: не волнуйся, Аллен справится, потому что мы в него верим. Тогда-то она и убедила себя, что распознает в Аллене призрака прошлого, чужака, незваного гостя — с первого слова, жеста, взгляда. Ей ли не суметь? Она была знакома с Алленом больше года: со скромным юным британским джентльменом, с весёлым, смелым и незаменимым бойцом Ордена, с являющимся в её беспокойные сны мертвецом — она никогда не верила в его смерть, никогда, — с почти всесильным Коронованным Клоуном, Джокером Бога в белом плаще, к которому обвинение в предательстве пристало, как комья грязи. Она помнила и ноев: жестоко-капризную тоненькую девочку в оборках, кружевах и лентах, вежливого и элегантного мужчину во фраке, стиснувшего её горло стальными пальцами. Помнила серо-смуглую кожу, ярко-жёлтые больные глаза, смоляные кудри и стигматы, чёрными остроконечными звёздами открывающиеся на лбу, — кажется, тронь их, и пальцы запачкаются чем-то тёмным, липким, невообразимо грязным. Грязнее и хуже, чем машинное масло и свежий дёготь, жирный уголь, старая сажа и глянцевый мазут: въестся в кожу, проникнет внутрь — не отмоешься потом, будешь марать всё, до чего дотронешься.

***

В первый же вечер Линали забирается на постель и сжимается, съёживается, подтянув колени к груди, — она совсем одна. Брат занят на разборе бесконечных завалов, отдаёт распоряжения, направляет жизнь в прежнее русло, пишет отчёты для Ватикана и… и закрывает личные дела погибших, вдохновляет своим деятельным видом живых, а если пошатывается иногда от усталости, то улыбается беспомощно и светло, словно прося прощения за слабость. Аллен, Канда и Лави ещё находятся под суровой опекой Матроны в госпитале, и Линали не пустили туда даже на порог, потому что места едва хватает для раненых: ей не привыкать к запаху крови, ран и медикаментов, но глоток спёртого госпитального воздуха похож на удар в лицо. Ей остаётся только ждать. Браслеты Чистой Силы выглядят выточенными из полупрозрачного красного кристалла, но они по-прежнему сухие и тёплые, как нагретый солнцем камень или дерево, даже если по её ногам ещё стекают капли воды после ванны. При ходьбе браслеты постукивают, ненароком соприкоснувшись, — глухо, как будто вырезаны из рога. Линали водит пальцами по резким чёрным линиям стигматов на лодыжках, вспоминает кровавого ангела перед ней и алых бабочек на сапогах, закусывает губы и мучительно пытается понять: почему? Линии слегка вдавлены в кожу — вытиснены, как клеймо — и на ощупь шероховатые, словно старая корочка крови, запёкшейся в ране или засохшей на разбитом колене. «Попробуй, сдёрни её, — шепчет что-то… или кто-то, голос едва различим и так тих, что кажется её собственным внутренним. — Что же ты? Боишься?» Линали ощупывает браслеты: Чёрные Сапоги всегда были холодными и жёсткими, сдавливали ноги, натирали до кровавых мозолей, клочья кожи присыхали к металлу и отдирались с болью, со слезами, сукровица сочилась каплями и пропитывала бинты, а Матрона качала головой, глядя на её испещрённые тёмными шрамами ступни с переплетающимися под кожей жилками и выступающими суставами — ноги, каких не бывает у домашних девочек, которые лишний раз не выходят за порог. А потом Матрона крепко обнимала, по-матерински прижимая её голову к своей груди и утешала, что всё заживёт, всё пройдёт и даже заметно не будет: «Господи, зачем Ты так жесток с этими детьми? Доколе на то будет воля Твоя?» Линали поглаживает браслеты, и Чистая Сила льнёт к её пальцам ласковым и податливым нежным теплом, но она не спешит ей верить, несмотря на договорённость между ними и полное принятие. Какими окажутся эти новые Сапоги?

***

Четырнадцатый или единственный, Музыкант или Коронованный Клоун, ной или экзорцист — он был Алленом. Всё равно — Алленом. Линали была настолько уверена, что сумеет распознать явившееся без спросу к ним — к ней — зло, что это просто-напросто не могло кончиться добром.