Милый, имя тебе — легион

Демоны ищут тепла и участья.

Предаюсь огню, разрываюсь на части.

Flёur. Легион

С той ночи, после которой генерал Кросс спешно отбыл на миссию (а по Ордену прислуга шепталась, что занимаемые им покои еле отмыли от крови), за Алленом постоянно следили — за каждым его шагом, днём и ночью. Линали знала, что такое подобное внимание: она испытала его на себе, когда Чёрные Сапоги никак не хотели с ней синхронизироваться (или, вернее, она — с ними). Череда бесплодных попыток привела к тому, что в Главное Управление прислали инспектора по особым делам Малкольма С. Рувелье, а рядом с ней начал постоянно крутиться кто-то из Воронов, изучая поведение, ища слабину, щель в крепостной стене отрицания, которой она отгородилась от своего нового мира и Чистой Силы, трещинку в скорлупе вокруг непокорного, не желающего смириться сердца. Это нынешнее неотрывное внимание к Аллену не шло ни в какое сравнение с отчуждением, вызванным новостью, что он умеет управлять белым Ноевым Ковчегом и, значит, якшается — или якшался — с врагом. Когда отчуждение растаяло, Аллена полюбили ещё крепче. Свою роль сыграло, как он вместе со всеми отстаивал Управление от Лулу Белл и акума четвёртого уровня, но главная причина была, наверное, в том, что Аллен — славный парень. Теперь, если он открывал Врата, весь разношёрстный орденский люд: экзорцисты, искатели, научники, прислуга — не косился с подозрением, а широко улыбался: «Вот как мы утёрли нос Графу!» Даже упорные слухи, что в тёмном — и явно кровавом — деле с генералом Кроссом замешан Аллен (ничего нельзя утаить в самой секретной организации), и публичное объявление, что Четырнадцатый невероятно опасен, а Аллен — один из семьи Ноя, не изменили отношения к нему снова в худшую сторону. Это было уже пройдено: все поняли, что Аллен оставался Алленом. Говорят, в нём дремлет враг? Так наверняка в Центре что-то напутали, им издалека плохо видно, Аллен — наш. А если и дремлет — значит, Ноевой семейке хуже, раз в их рядах нет единства и кто-то из них переметнулся к экзорцистам. Орден почти полным составом безоговорочно принимал Аллена любым — и тем более чуждыми, инородными выглядели хламиды цвета запёкшейся крови, мелькавшие неподалёку от него, куда бы он ни шёл. Воронам дали чёткий приказ, на который настроения соратников Аллена не влияли. Правда, что свет сам по себе не отбрасывает тени, но тени вокруг него становятся гуще и чернее. Так Вороны кружили возле Аллена. Ожидая. Выжидая. У Воронов нет сердец, всплывало откуда-то из глубин её памяти, и волосы на затылке шевелились.

***

Линали, безвольно раскинув руки, лежит на неровных каменных плитах — острые края врезаются ей в спину, но нет сил пошевелиться, не то что сдвинуться. Глаза застилает пелена слёз, в ушах шумит, и бесстрастные слова о процентах синхронизации доносятся до неё, словно через толстое одеяло. Спрятаться бы сейчас под одеялом, как от подкроватных чудовищ… И чтобы брат пришёл их прогнать. …он всегда так смешно ползал на четвереньках вокруг постели Линали, чтобы доказать, что никаких чудовищ там нет, а потом оглушительно чихал и вытирал с носа пыль и паутину… Жёсткие пальцы впиваются Линали в предплечья, поднимая в воздух. Её онемевшие ноги весят сотню фунтов каждая и болтаются, как у тряпичной куклы, набитой песком. Лиц не видно за масками, и ей кажется, что эти, в хламидах, не люди вовсе. Автоматы. Механизмы. Рувелье зовёт Хевласку — в ужасе от надвигающейся боли Линали запрокидывает голову и затравленно кричит, как маленький измученный зверёныш. Пальцы, сжимающие её запястья, даже не вздрагивают.

***

Сейчас Вороны взялись за Аллена. Линали, глядя на это, нервно покусывала щёки изнутри — гадкая привычка вроде обгрызания ногтей. Грызть ногти её много лет назад отучила Матрона, смазывая кончики пальцев хинином — хотя гораздо больше действия возымели лекции о зловредных микробах и последствиях их попадания в организм маленьких девочек-китаянок. Не обошлось и без Джерри, который нараспев сетовал, что у настоящих леди руки ухоженные, и приговаривал, что если Линали не в силах избавиться от синяков и ссадин, то победить неправильную форму ногтей и торчащие заусенцы ей вполне по силам. Гадкая, гадкая привычка, повторяла она, чувствуя во рту солоноватый привкус, и смотрела. В том, на что она решилась, свидетели были не нужны. А даже Линк, который раньше был просто наблюдателем, теперь превратился в настоящего конвоира. Вороны хотя бы держались на расстоянии — Линк неизменно держался за спиной Аллена, возвышаясь над его левым или правым плечом. Но его можно было обойти, что она и доказала, нечаянно заняв его кровать — и ей сошло это с рук. Вспоминая тот день и пылающее от гнева — или просто пылающее? — лицо младшего инспектора, Линали украдкой прыскала и с удвоенным вниманием следила за ним. Рано или поздно Линк волей-неволей позволил бы ей остаться с Алленом наедине. И она дождалась. Западный край неба уже полинял из золота и багрянца в бледно-жёлтый, розовый, лиловый, сизый, когда Линали медленно, осторожно, тихо-тихо ступала по галерее, соединяющей основное здание Управления с орденский капеллой. Замощённый плитками пол ей не мешал. Туфли она сбросила у первой арки, чтобы не будить хрупкую тишину, и несла в руках, а её ступни в чулках не создавали шума: лепестки падают, летят вниз, опускаются на гладь воды — шажок, и ещё один, и ещё на носочках. Даже браслеты Чистой Силы не постукивали. Дрожащий серебристый свет от туго выгнутого месяца чётко обрисовывал силуэт Аллена в противоположном конце галереи. Он опирался на перила, опустив плечи и сгорбившись, наклонив голову так, что волосы завешивали лицо. — Аллен, — хрипловато окликнула она, остановившись в паре шагов. Он стремительно обернулся, выпрямляясь, и встретил её улыбкой — признаться, немного вымученной: — А, это ты, Линали. — Похоже, он не почувствовал её приближения — это его огорчило. Он едва заметно поколебался и всё-таки честно признался: — Я думал, меня Линк уже нашёл. — Я его видела, — успокоила его Линали. — Он на верхних этажах. Очень встревожен, как мне показалось, — добавила она, лукаво глянув на него из-под ресниц. — А я от него сбежал, — безмятежно отозвался Аллен и обратил внимание на туфли в её руках: — О, а это что такое? Линали хихикнула и поставила туфли на пол. Тряхнула головой и в тон ему заявила: — Я тоже сбежала. Аллен запустил руку в волосы, взъерошил их и от души расхохотался. Линали облизнула вдруг пересохшие губы и подошла ближе. — Ал-лен, — повторила она, отыскивая его руку, чтобы легонько сжать ладонь и получить такое же лёгкое ответное пожатие. — Что такое? — он чуть нахмурился, недоуменно, но без тревоги. Раньше они были почти одного роста. Теперь, когда они стояли совсем рядом, выяснилось, что за последний год Аллен вытянулся, но всё равно оказалось достаточно немного привстать на носочках, чтобы коснуться…

***

Линали покусывает костяшки пальцев, рассеянно пробегая глазами страницу за страницей, и озадаченно хмурится, пока на щеках разгорается пожар: строчки ведут к местам, для неё тёмным и непонятным, но затрагивающим какие-то струны души и… и тела. Книжку эту ей сунули хихикающие сёстры милосердия, наперебой прикладывая пальцы к губам. Обложки у неё нет, и первых страниц — тоже, а бумага скверная, к тому же буквы пропечатаны плохо — приходится напрягать глаза. Линали тринадцать лет, половину своей жизни она экзорцист, и она всё-всё знает о смерти, но почти ничего — о любви. И совсем ничего — о любви физической. Она отрывается от страниц, чтобы оттянуть ворот больничной рубашки. Помятые на последней миссии рёбра охватывает тугая повязка, но она не скрывает плавных изгибов грудей. В бинтах они выглядят даже лучше; без бинтов — острые розовые вершинки, крошечные бусинки-соски. Ничего схожего с написанным. А между страницами есть и гравюры! Линали резко захлопывает книжку, заталкивает её под подушку и сворачивается клубком, прижимая руки к животу. У неё появилось второе сердце — по крайней мере, так кажется: внутри… там, внизу… горячо пульсирует. Когда Матрона находит книжку под её подушкой, она закатывает глаза, вполголоса ворчит: «Выдумали, бездельницы, бульварную чушь сюда таскать, тьфу!» — и садится на постель Линали, по-матерински улыбается ей, испуганно сжавшейся, приготовившейся к воспитательной беседе (Линали прекрасно понимает, что такие книги, как эта, не входят в круг чтения для юных девушек), и начинает рассказывать, чем же отличаются мужчины и женщины: «Давно пора».

***

Его губы были мягкими и прохладными — наверное, оттого, что вечерело и в галерее холодало с каждой секундой. Растерявшись поначалу, Аллен ответил, нежно, но решительно — Линали приоткрыла губы, поддаваясь и отдаваясь его воле… Поцелуй, о котором она мечтала, неожиданно стал мокрым, горячим, совсем непристойным. Аллен толкнул её, прижал к простенку галереи всем телом, сдавливая плечи и втискивая колено между её сжатых бёдер. Линали попыталась отшатнуться, сердце испуганно заколотилось о рёбра, заметалось, как птица в клетке. — А-ах, что ты делаешь… Прекрати! — выдохнула она, сумев разорвать поцелуй. Темнота снаружи сгущалась. У стоявшего перед ней не-Аллена не было ни серой кожи, ни чёрных кудрей. Может, он стал немного выше и тоньше, но Линали не поручилась бы, что это ей не почудилось: сумерки обычно скрадывают все очертания, делают фигуры стройнее, линии — изящнее. И лицо у него оставалось прежним, разве что возле губ появились новые, незнакомые складки да совсем разгладились в уголках глаз смешливые морщинки от постоянных улыбок. А ещё кончики волос начали немного завиваться, как после дождя или купален, — с такими Аллена можно было увидеть ранним утром в столовой. — Здравствуй, — чётко произнёс он и лучезарно улыбнулся — в мрачной, продуваемой всеми ветрами галерее словно солнце взошло, засияло в зените долгого летнего дня. — Ты очень нравишься Аллену, так что я решил тоже посмотреть на тебя. Я рад. Ты хорошенькая. Приятно познакомиться, Ли-на-ли, — её имя он проговорил по слогам, почти пропел, и оно прозвучало переливчато и звонко: постукивание серебряной палочкой по хрустальному бокалу или тонкому фарфору — для проверки на качество и отсутствие трещин, китайские колокольчики — музыка ветра среди бамбуковой листвы, дождевые капли, падающие в до краёв полную кадку. Виртуозный беглый и даже небрежный перебор клавиш рояля под чуткими пальцами талантливого Музыканта. — Ной… Четырнадцатый, — пробормотала она, не узнав, почти наугад. Колени ослабели и начали дрожать — наверное, она упала бы, если бы он не держал. Аллен никогда так не улыбался. Пальцы на её плечах немного расслабились, как будто от удивления Четырнадцатый едва не разжал руки. — Какая умная девочка, — он почти сразу же натянуто рассмеялся, очевидно, совладав с собой, и развязно потрепал её по щеке. — Слишком умная… — задумчиво добавил он и без всякого перехода легкомысленно поинтересовался: — Не хочешь меня убить? И тогда она разглядела, что в глазах у него — молодое светлое золото.

***

Звонкий голос Аллена разносится по всему холлу — он так легко и спокойно говорит о смерти, что Линали хочется зажать уши и закричать, лишь бы это прекратилось. Лицо Рувелье прямо лоснится от удовольствия; брат бледен и сжимает губы в нитку, когда молчит. Аллен говорит о своей смерти: каждое слово — иголка в её сердце. Сердце Линали — подушечка для булавок.

***

Наверное, мука, родившаяся в её взгляде, возместила ущерб, причинённый её сообразительностью: ной улыбнулся шире. И, не отпуская её, поднял одну руку, по-свойски провёл пальцами по её лицу, от виска до подбородка, обрисовывая линии любовно, как скульптор. С нажимом погладил подушечкой большого пальца нижнюю губу, размазывая влажные следы своего поцелуя: Линали дёрнулась от омерзения, но хватка у Четырнадцатого оказалась смертельная. Если не смертоносная. — Тебе не понравилось? — участливо спросил он, наклоняясь к самому её лицу; его дыхание было лёгким, совсем неслышным, почти неощутимым, как будто он и вовсе не дышал. — Жаль. — Отпусти меня, — с трудом произнесла она — эти слова прозвучали жалко, как стон-мольба о пощаде. И рванулась: — Уйди! Ноя приказано убить — убить-убить-убить, билось у неё в висках. Но это же Аллен; как можно убить Аллена? — Так-то встречают старых друзей Аллена здесь, в его новом доме, — деланно посетовал Четырнадцатый и вздохнул с притворным огорчением. — А если я скажу «нет»? Что ты сделаешь? Позовёшь на помощь? Взгляд Линали заметался по сторонам, ища знакомые хламиды или… или Линка. Ной шелестяще рассмеялся ей в ухо: — У Воронов нет сердец, да? Я бы предпочёл, чтобы мной занялась ты лично, Ли-на-ли. — Он поцеловал оцепеневшую Линали в уголок рта и погладил её по бедру. Задержал руку под коленом — и вдруг подхватил, закидывая её ногу себе на пояс, прижался ещё плотнее: — Иначе зачем тебе такие красивые ножки? Давай, скажи: «Чистая Сила, активация!» Я же чувствую, как она течёт в твоей крови… Она закусила губу и зажмурилась: Чис-та-я-Си… — Аллен Уолкер! Что здесь происходит?! Судя по интонации, брови младшего инспектора Линка поднялись до небывалой высоты. Так оно и оказалось, когда Линали открыла глаза и осмелилась взглянуть поверх плеча… Четырнадцатого? Аллен резко шарахнулся назад, запутавшись в собственных ногах, споткнулся о туфли Линали и едва не упал. — Линали? — в его голосе дрожал испуг. — Что я тебе сделал?! Стемнело почти полностью, но было видно, что глаза у него — серые: серебро, сталь, чистая вода. — Ничего, — она подалась вперёд, спрятала лицо у него на груди, обняла за плечи. — Всё в порядке, Аллен. Просто… ты немного потерял голову. — Уолкер, потрудитесь объясниться, — брови Линка не спешили возвращаться на место. — Иди, я сам, — шепнул он и встал к ней спиной. — Линк, не мог бы ты отвернуться? — Аллен загородил Линали собой, чтобы позволить ей привести в порядок одежду, и обаятельно улыбнулся: — На минутку. Линк обвёл их обоих взглядом, а потом произошло кое-что очень маловероятное: младший инспектор густо покраснел. Он сжал губы, закаменел лицом и демонстративно повернул голову в сторону. Линали в последний раз одёрнула юбку, подтянула чулки, торопливо обулась и бросилась бежать по галерее так, что ветер засвистел в ушах. Наверное, это стало её первой и самой главной ошибкой; наверное, ей нужно было всё рассказать Линку. Но… У Воронов нет сердец. А младший инспектор Говард Линк, по слухам, был Вороном.