Расстояние

— Тебе повезло, где-то в мире есть тот, кто может безраздельно принадлежать лишь тебе одной! <безраздельно принадлежать> <лишь тебе одной> Да что они могут понимать? Те, кто не чувствовал этой бездны отчаяния от одного лишь понимания: не будет он принадлежать <лишь мне одной>. Не будет. Он не будет моим. Никогда. -ххх- — Снова воешь? Брат уже привычным движением скидывает мусор со стола в пакет, а я, не в силах даже шевельнуться, лишь мычу что-то нечленораздельное, но он понимает — это удивительно, но факт. — Выключить? Как можно задавать такой мерзкий вопрос?! Конечно, нет! Но экран все же гаснет, и мои глаза потухают вместе с ним. Это происходит, как в замедленной съемке: медленно из них вытекает весь прекрасный оранжевый свет, и они становятся совсем обыкновенно-карими, а я уже ничего не могу с собой поделать и оседаю на диване, как размякшая губка на краю раковины. — Прости, — тихо говорит брат, а я лишь киваю в ответ, ибо сил моих больше нет — они утекли через глаза и забрали с собой часть моего уже давно засохшего сердца. — Я принес тебе подарочек из Доминиканы. Я из вежливости кошу глаза, чтобы увидеть забавную фигурку из кокоса, и фыркаю почти весело, потому что фигурка действительно интересная: женщина с арбузами вместо груди, с надписью «Punta Cana is always love» вдоль воображаемого позвоночника, огромной битой в цветах российского флага и разноцветной юбке из листов совсем не похожих друг на друга растений. Видя мою почти искреннюю улыбку в качестве благодарности за подарок, брат облегченно вздыхает, смахивает остатки попкорна с дивана, усаживается рядом, подгребая меня к себе под теплый бок, и начинает долго и энергично рассказывать о том, как хорош был его отпуск. Через некоторое время я пригреваюсь, сама прижимаюсь к нему и даже тихо смеюсь, когда он говорит что-то остроумное, а в остроумном он мастер. Да, мой брат лучший из лучших. Лучше него бывает только мой папа. А лучше папы — он. Я опять чувствую, как в душе, где-то совсем глубоко, все переворачивается, выходит изнанкой вперед и поддается жаркому кипятку ничем не сдерживаемой любви. Тихо выдыхаю, вспоминая каждую черточку любимого лица, которое видела лишь на экране и на бумаге, и с силой упираю лоб в немного костлявое плечо брата. Тот замолкает послушно, целует в макушку и гладит по волосам, собирая вырвавшиеся остатки болезненного, но желанного чувства. Кто же мог подумать, что тот, кто может <безраздельно принадлежать лишь мне одной>, будет жить почти на другом конце света, собирать вокруг себя стадионы и одаривать миллионы поклонниц обворожительной, сверкающе-счастливой улыбкой, от которой я не могу скрыться. Я не могу убежать от него, хотя никогда к нему не приближалась; я не могу забыть его, хотя мы никогда и не были знакомы; я не могу сдержать себя, хотя я никогда не видела его в живую. Внезапно становится страшно, и я взбудораженно хватаю брата за рукав и шепчу горячо, отчаянно: — А что будет, если я внезапно увижу его перед собой? — не поддающийся разуму страх быть отвергнутой и осмеянной им резко бьет под дых и вырывает у меня все остатки самообладания. — А он меня не заметит, он пройдет мимо, будто я — это всего лишь дерево на его пути, жалкий сучок, секундная брешь в сознании… Я прерываюсь, потому что надо сделать вдох, а брат зажимает мне рот рукой, слишком сильно вжимает в себя и ласково шепчет успокоительные слова на ухо. Я немного успокаиваюсь, и он перестает перекрывать мне дыхание, пытается скрыть загоревшийся фиолетовым взгляд, а потом смотрит на дверь так, будто за ней стоит его личная Афродита. Хотя так и есть. — Ты что, — тихо шепчет неслышно вошедшая в комнату жена брата, садится с другого края от меня и нежно обнимает — в противовес жестким, слишком сильным объятиям, — он не пройдет мимо — не сможет. И ей я верю. И брат верит. И все мы верим, пока я не начинаю снова бездумно шарить в памяти и искать родные, любимые черты: тембр голоса, изгиб губ, шелковистость волос, глубину завораживающего взгляда… И снова чувствую, как брат жмет меня к себе, а его жена мягко обнимает сверху — и его, и меня. Им повезло, они были все время рядом и нашли друг друга так, как находят свои половинки люди в популярных сейчас романах про предназначенных самой Судьбой друг другу людей. А вот мне не везет, и я сижу в своей стране, а он — в своей; я плачу (внутренне; внешне — ни разу, потому что брату тогда больно), а он улыбается своей превосходной, крышесносящей, лучшей на свете улыбкой и совершенно не ищет меня. И глаза у него не горят оранжевым, когда он меня видит. Потому что он меня никогда не увидит. -ххх- — Я слышал, что чем дальше родились те, кто друг другу предназначен, тем слабее они чувствуют друг друга, — услышала я тихий голос брата, а потом почувствовала надежные объятия — не братовские совсем, а папины — и голос, который не слышала уже давно. — Это правда, — тяжелый вздох отца разрывает мне сердце, потому что я понимаю: ему больно, когда больно мне. От этого вся ситуация становится опаснее, страшнее, потому что я действительно люблю свою семью, а она слишком за меня волнуется. — Вполне возможно, что он даже не подозревает о том, что имеет вторую половинку, потому что не чувствует этого дискомфорта внутри от ее отсутствия. Точнее как… этот дискомфорт есть — он у него внутри, как червь сомнения, — но он настолько к нему привык, что совсем не обращает на него внимания. Я не видела, ибо лежала с закрытыми глазами, но почувствовала, поняла как-то, что брат лишь кивнул в ответ так, словно знал, какими именно словами ему ответит папа. Я подавила усмешку, потому что она была бы здесь ни к месту, и улеглась поудобнее, пытаясь вытянуть больше информации, не спалив при этом свое пробуждение. — Я думаю, им надо встретиться. Брат хмыкнул скептически, и я представила себе, какое он состроил лицо: презрительно приподнятый уголок губ, опасно загоревшиеся фиолетовым глаза, хищно сжатые ноздри и словно заострившиеся скулы и подбородок. Я представила это себе так ярко, что не смогла не вмешаться — не хотелось видеть такое выражение на лице родного мне человека. Особенно тогда, когда он говорит о другом, не менее родном для меня человеке. — Брат, — я хриплю. Это, наверное, спросонья. — Не нужно винить ее за то, что она мне не верит. Тебе она тоже не верила, но потом смирилась. — Давно не спишь? — спрашивает папа, и я, открыв глаза, вижу, как он ласково мне улыбается, и улыбаюсь в ответ, потому что соскучилась. — Хитрая ты морда! Я смеюсь, брат тоже; откуда-то из глубины дома прибегает его жена и облегченно переводит дыхание, когда видит наше благоприятное расположение духа, а потом зовет на кухню — кушать; никто и не смеет отказываться. Готовит она просто великолепно. -ххх- После плотного ужина сажусь обратно на диван и зову к себе невестку, чтобы поговорить с ней, так сказать, тет-а-тет; проверить свои подозрения и узнать, наконец, что со мной происходит и почему я так сильно реагирую на одно лишь упоминание о нем. Она счастливо смеется. — Я тоже совершенно себя не понимала, когда это случилось, — отвечает и нежно обнимает, что похоже на объятия пухового одеяла по холодным утрам. — Не все могут найти себе половинку, что предназначена ему с самого рождения. Такой особенностью обладают лишь некоторые люди, редкие экземпляры, удивительно ограниченное количество лиц. Я знаю об этом, и мне хочется подробностей, поэтому я нетерпеливо киваю, мазнув электризующимися волосами по ее шее, и прикрываю глаза, вслушиваясь в мягкий, но вселяющий уверенность голос. — Если вы с ним находитесь близко или живете рядом, вы будете друг друга чувствовать, даже слышать. Вы будете стремиться друг к другу, волноваться друг за друга и не сможете лгать, потому что другой моментально распознает эту ложь. Когда же между вами установится такая связь, ваши глаза начнут сиять Цветом, олицетворяющим вашу любовь, ваше единство, и это будет прямым признаком того, что вы — единственные друг для друга, незаменимые. Невестка мечтательно прикрывает глаза и делает паузу; я сижу, обняв ее за талию, и слушаю двойное биение сердца — ее и моего брата. — Я бы хотела знать, что он меня чувствует, как и я его, — тихо признаюсь я и закрываю глаза, потому что в них резко ударяет волна соленых слез, которым я не намерена давать дорогу. — Он и чувствует, — задумчиво тянет она, чтобы потом добавить: — Я думаю. Я вою отчаявшимся волком и отстраняюсь от нее, чтобы потянуться. — Нет, он чувствует, — женщина улыбается, словно я сделала нечто забавное. — Но ты этого не понимаешь. Ты чувствуешь его, но не чувствуешь себя в нем. Просто вы слишком далеко. — И не станем ближе. Я внезапно чувствую горечь на языке и сглатываю ее, словно это может помочь смыть ту тупую, непроходящую боль, что пульсирует у меня в голове и сердце. Кинув вежливое «спасибо», я ухожу в свою темную комнату, ложусь на кровать и притягиваю колени к себе, всем сердцем желая, чтобы он оказался рядом и прижал меня к своей крепкой груди, обвил талию сильными руками и свежо задышал в затылок. Что я о нем знаю? Ничего. Я чувствую только его эмоции; когда они сильные, то вихрем проносятся по мне и заставляют меня осесть от неожиданной внутренней атаки. Когда я чувствую его боль, я хочу плакать, но не делаю этого, ибо я — сильная. Ему больно — и мне больно, но я пытаюсь почувствовать прилив оптимизма, чтобы ему стало проще. Может, это влюбленный маразм, но, как мне кажется, с моей помощью его боль и злость проходят быстрее, чем без нее. А когда мне больно… Мне просто больно. Я не чувствую ни-че-го. А все просто потому, что между нами это чертово расстояние, которое ломает жизни; потому, что я знаю, где он находится, а он не знает, где я. Потому, что моя мать не верит мне, не отпускает меня, а я слишком ее люблю, чтобы ослушаться в таком важном деле. Я не хочу, чтобы она разочаровывалась, но хочу увидеть его. Но она против. И я сдерживаю себя, чтобы не пойти вразрез с ее мнением, которое для меня важнее собственного счастья. -ххх- Мама не имела удивительных глаз и никогда не чувствовала таких страшных эмоций, как я или брат. Мама была обыкновенным человеком, который мог найти себе пару в любом. Маму привлекали разные мужчины, у нее было много парней, поэтому она просто не могла понять, как мне больно даже слышать о том, чтобы строить отношения с кем-то, кроме него. А еще мама не умела слушать. — А чем он плох? Симпатичный парень с экрана ноутбука заманчиво подмигивал голубым глазом. Я признаю — симпатичен, да, но не мой. Взгляд цепляется за прижатые к голове уши, раскосые глаза, узкий нос, две полоски вместо губ, и я, моментально подметившая все это, становлюсь противна сама себе. Мне противно от того, что я посмела сравнить его с этим жалким тонким созданием. Что посмела подумать о том, что будет, если у нас случатся отношения. Господи, мне так плохо… — Мам, — голос хрипит, хотя я не болею и не спросонья, — нет. — Он симпатичный? — слышу в голосе капризно-настойчивые нотки. Не надо, мам, прошу. — Да. — Могу заявить, что он умный, — загибает она палец, а я страшно хочу его сломать, потому что в подтексте слышится «в отличие от твоего певунчика», а с другой стороны режет совесть за то, что я смею так плохо думать о собственной родной маме. — А еще — богатый, сильный, влиятельный, обходительный — настоящий джентльмен! Да на него женщины слетаются, как мухи, а он выбрал тебя. Ты должна обратить на него внимание. Мам… Как ты не понимаешь, мам? <я не могу> Мне физически больно, когда я допускаю пол-четверть-одну-десятую мысли о том, что могу иметь с кем-то, кроме него, отношения. Я чувствую, что предаю, и у меня крутит живот, давит в глазах и бьет по вискам, как при большой температуре. Я чувствую, хотя и не могу почувствовать, что ему это не нравится, что он хочет достучаться до меня, но не получается. А я тем временем вновь допускаю эту мысль — мысль об отношениях с другим — и чувствую, как в душе ломается хрусталь чувств, опора меня — то, что помогает не потухнуть, не умереть от боли и разлуки; от отчаяния и безысходности. Я хочу к нему. Хочу. Господи, как я хочу к нему. Но мать не хочет, чтобы я <хотела>, и я не могу ей ничего сказать. Не могу. Это внутри. Это плотина, скованная бетоном, через которую не пробиться тому, что называется чувствами. -ххх- Брат называет мать тонким психологом и говорит, что я не должна вестись на ее слова, но я ведусь. Я чувствую себя обязанной, поэтому слушаю ее, поэтому не позволяю себе дать осечку или сбой (<как оружию, ха-ха>), поэтому не могу закрыть мысль об отношениях с другим в тяжелый сундук и пустить на дно, как бы плохо мне от нее не становилось. Поэтому я все еще не еду к нему, ломая себя вдребезги, а только учу чужой язык, молясь о том, чтобы наша встреча все-таки состоялась, пускай и по воле случая. Мать сидит рядом, у нее поджаты губы, она недовольна и обижена. В моей груди тоже колыхается обида: почему она говорит, что примет любое мое решение, но заставляет делать прямо противоположные вещи? Но возмущение быстро спадает, потому что мне плохо и стыдно от того, что я ее расстроила и обидела. А еще мне просто плохо, и ему плохо в тот же момент, а от этого становится лишь хуже. А потом — и еще хуже. — Ты просто подумай, — голос матери пропитан обиженным ядом; я понимаю, что из ее уст сейчас вырвется рой голодных до моего беззащитного сознания змей, и ничего не успеваю сделать, потому что слова ранят, как пушечные ядра. — Ты — обычная, ничем не примечательная шатенистая девочка, которая никогда не привлекала мальчиков. А он — звезда в своей стране, идол миллионов, кумир миллиардов. У него таких, как ты, — сотни. А у тебя таких, как он? Ни одного. И никогда не будет даже один. Ты даже выучиться нормально не можешь, как ты собираешься покорять сердце того, кто настолько окружен лоском и превосходством? Брат вовремя подхватывает меня, и я чудом не стучусь лбом соседям снизу — мол, здрасьте, а у нас тут семейный совет с грязевыми ваннами, не зайдете на минутку? Тут на всех хватит! Меня знобит, руки-ноги не двигаются, глаза остекленели. <я не нужна ему> Я внезапно выдаю истерический смешок, а распахнутые глаза сохнут с каждой секундой все больше — как и прогнившее, растоптанное, затертое чужими словами-ногами сердце, которое уже не станет биться так, как раньше. Горло крутит ложный рвотный позыв, желудок сжимается до размеров муравья — или мне это просто кажется? — а в голове взрываются фейерверки кровавой боли. Я не чувствую себя, я не вижу никого вокруг; я о-д-н-а. Конечно, мама права. Ха-ха, она всегда права! Вот причина, по которой я ее слушаю, — она всегда права! Я не нужна — и только. Стоило подумать об этом раньше, стоило задуматься хотя бы на мгновение о том, что я ни разу не видела, чтобы его глаза светились оранжевым, хотя они должны, ибо я при виде него начинаю чувствовать что-то, отдаленно напоминающее маленький ядерный взрыв в самом центре моего исхудавшего и иссохшего сердечка. Я наблюдаю за ним всегда — благо, группа работает почти постоянно, часто крутит прямые трансляции, — но ни разу не видела проявления чувств. Боже, да у меня при виде него глаза горят, как костер вместо хрущевки, а у него — ни-че-го. Да, я должна была раньше догадаться. Я не нужна тому, у кого все есть. Я стою на коленях на ковре, коже явно неприятно, она покраснела, но я этого пока не чувствую, потому что боль внутри сильнее, важнее. Меня режут, сворачивают, ломают, подгибают, мною хрустят и питаются. Я — это огромный сгусток боли на ножках, которые и стоять теперь не могут. Кому такая нужна? Ха, да я и матери не нужна, ведь она всегда боготворила брата, а меня только критиковала, критиковала, критиковала… Больно! Боже, почему так больно? Разве так было раньше? Внутренности ошпарены кипятком истины, <я ему не нужна> глаза и сердце, кажется, не могут сохнуть больше — там и сохнуть нечему; сосуды изливают лаву внутрь тела; кишки душат все, до чего добираются; желудочный сок прорывает себе путь через кровь, через ткань, через сердце, через боль… <нужна> <не будь идиоткой> <нужна, конечно> Стук. Бум. Стук. Это мое сердце? Я внезапно сглатываю несостоявшийся вдох и кашляю, словно болею туберкулезом на последней стадии. Я не вижу лица брата, который держит меня за плечи, но чувствую, как от удивления он перестает сжимать меня в своих руках так, словно я сломаюсь, если он приложит чуть меньше усилий, чем нужно. Медленно оседаю, брат приземляется рядом, и я прислоняюсь к нему боком, судорожно выравнивая дыхание. Господи, это было не мое умирающее воображение? <а ты у меня глупенькая, да?> <ты нужна мне, слышишь?> Я начинаю жадно дышать, чтобы сквозь шум крови в ушах услышать вновь это послание, отданное не столько словами, сколько чувствами. Против воли лицо растекается в улыбке, которая чуть не рвет мне уголки губ — настолько она широкая. Брат говорит что-то встревоженно на ухо, но я не слышу — и не хочу слышать его сейчас; хочу лишь чувствовать, как передает мне себя он. Ох, Боже-Боже… Мне кажется, что больно не было никогда. Мне кажется, что пелены, преграды между нашими сознаниями не существовало, что это была лишь фикция моего воспаленного разума, гематома памяти. А все почему? Потому, что Шин Хосок сокрушил расстояние и обнял меня, не обнимая; сжал в руках, будучи за тысячи километров; улыбнулся, чтобы подбодрить, и вернул внутренности на место, только ошпарил их еще больше — теперь уже болезненной нежностью, желанием стать ближе, вжаться, втянуть воздух и запах рядом с шеей, ключицами, волосами. Потому, что я теперь знаю: Шин Хосок безраздельно принадлежит лишь мне одной. <ты мне не просто нужна, а жизненно необходима> <как и я тебе> -ххх- Я не слышала ничего, когда во мне говорил Вонхо, который Шин Хосок; я не хотела слушать никого, кроме него, когда он пытался добиться от моего воспаленного разума вразумительного (простите за такой словесный каламбур) ответа; я чувствовала вибрации его голоса, в моей голове всплыло его лицо и то выражение, которое там наверняка застыло, пока он был обеспокоен тем, что я не отвечаю, и я утонула в счастье таком глубоком, что Марианская впадина покажется лужей на его фоне. — У тебя чуть рожа не треснула от улыбки, — говорит брат и обиженно фыркает, носом утыкаясь в ладонь жены. — Колись, сеструх, что за дела? Ты выяснила, что твой брат — лучше всех на свете? Я хохочу (чего не делала уже давно) и произношу одну из любимых фраз: — Ерунду ты говоришь: что нам Лондон, что Париж… Брат не продолжает, как обычно у нас с ним бывало, а лишь улыбается широко и довольно; абсолютное счастье на его лице делает и мне приятно, а горящие яростным фиолетовым огнем глаза Анны выдают ее с головой — вполне возможно, что она рада чуть больше даже, чем мой брат. — Просто он достучался, — отвечаю я спустя время и не могу сдержать очередной улыбки, потому что чувствую прилив тепла откуда-то издалека. — Сейчас снова рожа треснет, — только и говорит брат, прикидываясь недовольным, а Анна теребит его волосы и обнимает со спины. Идиллия. Хочу такую же. -ххх- Мама садится рядом и нервным движением хватает мои руки. Кровать под ней прогибается, и я проваливаюсь ближе к ней, вплотную прижимаюсь боком к ее боку, чувствую ее тепло, даже жар. Папа сидит напротив на стуле и смотрит на нас немного напряженно, будто теперь сам хочет словить меня, если я вдруг снова решу упасть в почти-беспамятство. — Прости, — выдавливает та, которая некоторое время назад была до смерти уверена в своей правоте. — Я была слишком резка и не сильно права. Мда. Утешение на троечку. <не сильно права> Прости, Господи, мою душу грешную, но вот этого я понять не могу! Когда (если, поправлюсь) у меня будут дети, я не буду такой, как моя мать. По крайней мере, в вопросе выбора. Но не простить ее не могу, хотя и очень хочется обижаться и дальше; волны эмоций и несказанных слов откуда-то издалека говорят мне, что обиду держать нельзя, ведь женщина передо мной — моя мама, самое близкое и родное из всех существ. Про <самое> могу поспорить, ведь, черт возьми, у меня есть целая вторая половина; но то, что нашу с ней связь невозможно разорвать — это факт, который я даже не пытаюсь ставить под сомнение. — Ерунду ты говоришь, — шепчу я и стискиваю ее холодные пальцы в своих. Папа вздыхает почти облегченно, а мама расслабляет плечи и кладет на меня голову. — Я не вру тебе и никогда не врала. — Особенно когда крала шоколад из моих заначек и выкидывала обертки от него в мусор, думая, что я ничего не замечу, — отвечает мама, а папа хохочет, когда эта картина в красках проступает у него в голове. — Ты знаешь, что я не об этом, — тщетно пытаясь сдержать рвущуюся наружу улыбку, говорю я. Минута тянется медленно, а мысли летают в голове слишком стремительно. — Поверь мне. Голос хрипит — и снова без причины. — Услышь меня. Послушай меня. Пойми меня. Стань на мое место. Хотя бы один раз в жизни. Один раз, мам. О большем и не прошу. — Я слышу тебя. -ххх- — Собирайся, — говорит брат в один из теплых летних вечеров. Я сижу перед балконом, слушаю музыку в наушниках и наслаждаюсь частью той свободы, которую получила от окрепшей связи с Вонхо. Я чувствую, что он тоже этому рад, хотя это чувство далекое и похожее на мираж — и все потому, что расстояние мешает жить и душит все наши душевные-задушевные порывы. — Э-э-э, — выдаю не слишком информативно и вытаскиваю наушники из ноутбука. — Куда? — В Америку со мной полетишь. — А жена? — И жена. — А я вам там на что? — Английский подучишь, мир посмотришь и меня повеселишь присутствием своим, что непонятного? — брат фыркает и садится рядом, заглядывая в экран, который я стремительно прикрываю. — Но я думала, что вы хотите устроить себе там что-то вроде личного интимного отдыха. — А мы и устроим. Ох, больно странная улыбочка расползлась по мордасам братана, крайне подозрительная она. Я щурюсь, будто это поможет мне понять причину его странного поведения, но терплю крушение и только пораженно вздыхаю, махая рукой — мол, окей, только не лезь больше, прилипала. Брат довольно хлопает меня по голове — последние мозги выбить хочет, право слово, — а я снимаю ноутбук с колен и встаю, чтобы вместе с этим великовозрастным и умным, но все-таки болваном донести эту прекрасную идею до родителей. Особенно до мамы. -ххх- — У тебя слишком много вещей, — мама ходит кругами и страшно нервирует. — Убери половину. — Мне тебе напомнить, на какой срок я еду? — я сажусь на чемодан, чтобы папа смог его застегнуть, и кошусь на женщину, что камнем застыла посреди комнаты. — Или о том, сколько вещей ты берешь, если едешь в путешествие на неделю? Папа хихикает, брат хохочет и согласно кивает, я развожу руками, говоря этим самым, что мой чемодан, ноутбук и портфель — капля в море. Еду-то на месяц. Когда вещи упакованы, все документы на месте, а наша молодежная компания присаживается на дорожку, я не выдерживаю и посылаю сообщение куда-то вглубь моей души: <я лечу в Америку> А потом чувствую, как меня обдает не привычная уже волна тепла (Хосок часто так желает мне спокойной ночи или просто подбадривает), а просто горячее цунами. Я задыхаюсь на мгновение, а потом жадно втягиваю воздух в раскаленные легкие и пытаюсь не заплакать от радости. Хотя совсем не понимаю, почему настолько счастлива. Или это так счастлив он? -ххх- — Почему, — спрашиваю я, когда мы разгружаем вещи на квартире, которую брату выдал шеф, — я стала лучше его чувствовать? — Расстояние меньше, — заумно подняв палец, одновременно отвечают мне муж и жена, а я лишь киваю, потому что в этот момент во мне взрывается своя-чужая радость, а по венам растекается счастливая лава. <мы почти рядом> <мы почти вместе> Я не понимаю смысла этих фраз (а потом, через время, хлопаю себя по лбу за идиотизм, потому что, оказывается, знала ответ на этот вопрос), но чувствую, что это правда, и от этого сама уже становлюсь счастливой и чувствую, как нежность мягким клубком сворачивается в районе груди — там, где должна быть душа. — Нет, ты только посмотри на нее, — доносится до меня чуть приглушенный шумом крови в ушах голос брата. — У нее снова рожа трескается! А Анна смеется, изящно прикрыв рот ладошкой, и глаза ее ласково сияют очень красивым фиолетовым. -ххх- Я даже не знаю, какое на дворе число, потому что меня это совсем не интересует; новая страна пленит чем-то неизведанным и интересным, развитие моего беглого английского вселяет уверенность в том, что я все же не утратила способность к обучению, а связь с Хосоком, по которой, словно по тонкой нити, натянувшейся между нашими сознаниями, струится ласковый огонь, будто поддерживает во мне жизнь и питает силами. Хотя с каждым днем я хочу прикоснуться к нему все больше. Мне мало коротких, отрывистых чувств-фраз, скользящих, словно шепот листвы, у меня где-то глубоко внутри; мне мало той нежности, что притуплена расстоянием; мне мало душевного тепла — я хочу почувствовать горячую кожу под ладонями, раствориться в Вонхо, прижаться к нему так, чтобы между нами не осталось ни единого миллиметра. Его образ навсегда высечен у меня на внутренней стороне век. Когда я закрываю глаза, чтобы уснуть, я всегда вижу его и его нежную, широкую улыбку. Если бы я умела рисовать, я бы нарисовала его портрет так досконально, что каждая его черточка, каждая морщинка, собирающаяся в уголках глаз, когда он смеется, и пока еще не совсем заметная, каждый блик в его глазах — все это вышло бы естественным, настоящим, не придуманным. Я не видела его живьем, но его образ, его взгляд, его лицо — весь его вид запечатлен в моем разуме со всеми совершенными несовершенствами. Иногда я сгораю. Мне просто так жарко, что я еле остужаю легкие холодным ночным воздухом; мне кажется, будто простыня — это чужая кожа, которую я буквально пытаюсь впитать в себя, когда глажу ее. Мне мерещится, что он рядом, что я могу сколько угодно протягивать ладонь, и он все равно возьмет ее в свои длинные пальцы, уверенно сожмет, а потом притянет к себе, потому что одного такого прикосновения чертовски мало. В такие моменты я понимаю, что он всегда рядом. Пусть не физически, но это и не имеет значения, когда наш разум настолько един, что одна мысль о разделении причиняет несравнимую с потерей конечностей боль. Мне кажется, что я знаю все о нем — абсолютно все. И он знает обо мне даже то, чего не знаю я сама. Наша связь обоюдна, и от этого хочется улыбаться, петь, плясать, смеяться и делать все, чтобы выразить свое подскочившее к небесам эмоциональное состояние. Я думаю, что это не <любовь> в ее примитивном понимании. Это нечто гораздо большее. -ххх- — Мне иногда кажется, что твоя глупость не имеет предела, сестрица. Брат смотрит на мое вытянувшееся от шока лицо и качает головой с таким видом, словно мои умственные способности разочаровывают его все больше день ото дня. А я… А что я? А я держу в своих руках вытянутый цветастый лист с надписью «Kcon» и не могу подобрать с пола челюсть. А потом с силой стучу себя по лбу ладонью, потому что понимаю наконец, что означали фразы Вонхо. <мы почти рядом> <мы почти вместе> Чертовски верно, чувак! — О, а ты, видимо, еще не утратила способность к аналитическому мышлению, — прерывая мои самоистязания, говорит брат и отводит мою ладонь от заметно покрасневшего лба. — А теперь обнимай брата, говори, что он лучше всех, и иди собирайся, потому что мы с женой уже готовы. В Лос-Анджелесе у нее хорошие друзья, которые с радостью примут нас у себя дома. — Ты обо всем позаботился! — Ну конечно, это же я. Я вешаюсь ему на шею, чувствую неземную благодарность и не могу сдержать счастливых слез, что мокнут на щеках. — Ты лучший, брат! -ххх- Дни идут, и я в них, как беспилотник в небе, — мной орудует кто-то другой, мне неподвластный. Дни идут, а я захлебываюсь в ожидании и чешу зудящие ладони, чтобы убрать из них желание, что бьет по сердцу отбойным молотком, — <прикоснись, — говорит, — почувствуй меня кожей>. И, Господи, кто бы знал, как мне этого хочется! Я пристально слежу за новостями о группе, смотрю вышедший короткий ролик практики перед Kcon in LA, облизываю сохнущие губы и тоскую по тому, чего пока ни разу в жизни так и не ощутила. Дни тянутся, сердце — тоже; оно растягивается, впуская в себя не только мою боль от ожидания, смешанную со страстным предчувствием скорой встречи, но и его ноющее желание оказаться, наконец, ближе, настолько, чтобы прижаться — и не отпускать от себя больше никогда. Ох, это так тяжело. Больно, но приятно. Нечто запредельное, непонятное, но я бы не променяла эти чувства ни на что на свете — эти самые эмоции, что родились внутри, символом ярким окрашивают мое понимание. <мы принадлежим только друг другу> И от этого хочется и плакать, и смеяться. -ххх- Я опаздываю чертовски, шнурки разбегаются от пальцев, словно тараканы, а в голове бесится кровь, в ушах шумит, сердце давит и болит, тянет так приятно и нежно, что хоть помирай прямо-вот-сейчас. Брат хмурит брови и недовольно смотрит на жену, что поправляет перед зеркалом прическу и присаживается ко мне на диванчик, чтобы тоже обуться. В братовых кроссовках шнурки белоснежные, как пустыни в моей голове — пустыни от мыслей, от плохих чувств. Будто оазис раскрылся резко и стремительно в самой-самой середине громадины этой и теперь заставляет ее всю оживать, зеленеть, сочнеть… Я не выдерживаю и хихикаю, потому что внутри приятно щекочется близость того, кто для меня тот самый — <единственный>. Внутренности теплеют, сердце тянет нежность — это я получила ответный моток счастья в ответ; прикрываю глаза и вижу под веками образ, на сотни лет высеченный, — широкая улыбка, прищуренные чуть глаза и счастье на их глубине, сверкающее нежным оранжевым, словно ласковый огонек свечи, что не обожжет, а только лишь осветит и согреет. — Жопу вверх, — командует брат и пинает меня по направлению к выходу. — На Meet&Greet мы уже опоздали, а все потому, что ты, — тыкает в меня перстом обвиняющим и цокает, закатывая весело прищуренные глаза, — тормоз немножко. — Очень даже множко, — качает головой Анна и, притянув брата к себе, медленно целует в уголок губ. И, черт, это настолько интимно и чувственно, что во мне горит смущение, выплескивающееся на щеки и обдающее их жаром, словно кипяток, и я отворачиваюсь, даже не огрызнувшись в ответ, и выскакиваю из дома первой. — Сразу бы так, — слышу за дверью. — Надо почаще целоваться при ней, не думаешь? — Ну, это как-то неприлично. — Эй, постой, ты мне жена или как? Это даже официально является законным. Я фыркаю, заползаю в машину и сжимаю ладони коленями. <мы почти рядом> <мы почти вместе> -ххх- Людей много, светопредставление поражает воображение, но мне плевать — на все плевать. Я подползаю поближе к сцене и вся покрываюсь дрожью. Мне страшно и не страшно одновременно, контраст волнует самые потаенные струны моей души, и я чувствую, как в животе сворачиваются тугие узелки и комки. И только Вонхо сможет их разгладить. Мы так близко уже (по сравнению с тысячами километров сегодняшние несчастные метры — это совсем ничто), мы так рядом, мы так почти-вместе, что хочется взвыть так громко, чтобы перебить вопли довольной толпы, пересилить голос ведущего и докричаться до половинки своей уже физически, ведь душевно мы сейчас — одна прямая, одна струна, одна бесконечность. Я уже даже не пытаюсь разобраться в том, чьи чувства владеют мной сейчас, а просто наслаждаюсь ментальным теплом, ласковой нежностью, жарким огнем — всем этим вместе и по отдельности. Я чувствую его, он — меня, и мы вместе, и мы рядом, и мы задыхаемся, потому что первой группой выступают Monsta X. Я чувствую появление Хосока еще за пять минут до того, как он внезапно выскакивает из тьмы под свет прожектора и начинает двигаться в танце, который рвет мне душу. Он не смотрит в мою сторону, хотя точно знает, где именно я стою, и я не виню его. Он собьется, потеряется, задохнется, и я вместе с ним. Он заканчивает, и я не выдерживаю и шлю будто физически горящее сообщение: <ты прекрасен> Потом чувствую, как его охватывает волна дрожи, а через секунду глаза его уже на мне, горят буйным огнем, а губы разошлись в такую широкую улыбку, что у меня сердце рвется, как шуршащая бумага для подарков. — И у этого рожа треснет сейчас, — внезапно пробивается сквозь толщу чувств, эмоций и шума в голове голос довольного жизнью брата. — Вы действительно просто идеальны друг для друга. Хосок тоже слышит-чувствует эти слова и, прикрыв микрофон рукой, счастливо смеется, смотря лишь на меня, и я хохочу вслед за ним. -ххх- Концерт — выше всяких похвал, но для меня его не существует будто. Вонхо и его группа закачивают свое выступление и исчезают во тьме, а во мне теплится чужая приятная усталость и мысли, стучащие барабанами, <быстрей-скорей-когда-уже-иди-ко-мне-я-жду-тебя>. И я иду, совершенно не зная места, но зная точную дорогу, чувствую, что мы становимся ближе с каждой секундой, во мне поднимается нечто, что на порядок выше обыкновенного, приземленного счастья, и я срываюсь на бег. Не знаю, пошел за мной брат или нет, но меня это не волнует сейчас. Меня ничто не волнует. И никто. <кроме него> Я вылетаю из темного угла и за секунду до столкновения уже чувствую горячую, чуть потную после выступления кожу под своими ладонями, крепкую грудь и сильные, только-мои-теперь руки. Хосок ловит меня, хрипло смеется, гладит по спине, а я только и могу, что повиснуть на нем, прижимаясь как можно ближе, и всхлипывать, а после и задыхаться вместе с ним. Воздуха не хватает совершенно, он один на двоих для нас, но нам он не нужен — мешает только, создает расстояние между нашими телами и сознаниями; а расстояние — и слово, и само это понятие — мы ненавидим так же яростно, как и любим друг друга. Я раскрываю глаза (они мокрые от слез, что бегут и не останавливаются), смотрю на Хосока, поднимаю ладони и глажу его лицо, нос, губы, скулы, шкодливо дергаю за сережку в ухе и сжимаю губы, потому что не-могу-уже. Так хорошо, что становится плохо. Он облизывается, а я чувствую, как сохнет у него в горле. Он моргает, на секунду скрывая прекрасный оранжевый костер, что горит вечным пламенем у него в глазах, а я не перестаю всматриваться в его лицо. Он прислоняется своим лбом к моему, одной рукой держит за талию, а другой ласково стирает слезы с моего лица, не замечая своих собственных, а я тянусь к нему и трогаю пальцами влажные дорожки на его щеках. Он дышит тяжело и жарко, смотрит в глаза, не отводя взгляда, а я все не могу насытиться им. — Тебя много и мало одновременно, — шепчу, а он понимает, хотя говорю я на своем языке, а он его, по идее, знать вообще не должен. — Ты — мой мир, — с щемящей нежностью на дне утонувших в ласковом огне глаз отвечает он и сцеловывает слезу. — А я — твой. Только вместе… — … мы сильны, — хохоча и беспорядочно водя ладонями по нему, добавляю я, ни к месту вспоминая о глупом мультике*, а Хосок внезапно понимает суть шутки и смеется вместе со мной, прижимая ближе к себе. Мы едины. Мы — это одна вечность, поделенная на двоих. Единая Вселенная, которую уже не разъединишь. Теперь уже нельзя жить без его ласкового взгляда, без крепких горячих рук, что держат и не дают упасть, без соленых слез счастья, которые мы не можем (и не хотим) скрыть, без доведенного до абсолюта чувства бесконечного единства. Он ведет одной ладонью по моей спине, крепко прижимая к себе и держа буквально на весу (мое тело меня уже не слушается), хотя сам дрожит от все еще сдерживаемых чувств, а другой гладит щеку, едва дотрагивается до верхней губы и с силой давит на нижнюю большим пальцем. Но смотрит он только в мои глаза, которые горят пожарищем и не отрываются от такого же пламени напротив. От каждого его прикосновения, от каждого глубокого вдоха, с которым он ближе жмется ко мне, я захлебываюсь воздухом, теплом, восторгом. Я не представляю, как он все еще может стоять и держать меня, потому что во мне Большой взрыв перемежается с атомным, а вулканы сердца качают лаву по сосудам. Хосок горячий, и я тоже. Мы вместе создаем пожар, и я на краю моего-его сознания допускаю абсурдную мысль вроде <почему от нас еще не идет пар?>, а он слышит ее и смеется тихо, интимно, только для меня, и меня ведет будто. Я плавлюсь, а он только улыбается, пытаясь скрыть, что плавится тоже. — Огонь~ — Ох~ — Я теперь понимаю, почему у него глаза оранжевые. — Такой пожар вокруг, я даже завидую. — А она и правда иностранка. — Интересно, а язык знает? — Ой, да, мне тоже. — Если не знает — научим. — Ну да, не без этого. Поначалу будет тяжело… — … а потом наладится, да-да. Хосок разрывает наш зрительный контакт, сгребает в охапку так, что меня почти не видно за ним, мимолетно прикасается губами к макушке, отчего я проваливаюсь в почти-беспамятство, а глазах темнеет (Боже, что же будет, если он меня наконец поцелует?), и оборачивается через плечо. Я чувствую, как волны недовольства льются лавовым потоком из его прищуренных в возмущении глаз, и неслышно вздыхаю, потому что тоже хотела бы больше времени наедине. Он чувствует мои мысли, отворачивается от стремительно нагрянувших любопытных мемберов, наклоняется к моему уху и тихо шепчет: — У нас еще будет много времени впереди. А я улыбаюсь только и прячу лицо на его широкой груди. Слышу, как Чжухон входит в эгье-режим и поет сопливую песенку про вечную любовь, а мой Хосок <о-господи-я-могу-называть-его-своим-держите-меня-семеро> недовольно ворчит, но все же оборачивается к ним лицом. Я поднимаю голову и ловлю его яркий взгляд, а потом и мягкие, потрясающе сочные губы. Чуть не падаю в обморок от новых ощущений, чувствую, как подкашиваются коленки у него, и с разочарованием отстраняюсь, потому что это вот все как-то слишком для меня. Не хочется, чтобы он волновался потом, если я действительно провалюсь в беспамятство. Я разворачиваюсь в его объятиях, он складывает руки на моем животе и широкой ладонью тянет к себе. Я давлюсь вдохом, потому что майка задралась, и получилось так, что кожа-к-коже, а потом вижу, как восторженно наблюдает за всем этим Чангюн; сверкает смущенной, но определенно радостной улыбкой Шону; стучат друг друга Минхек, Кихен и Хенвон и носится со своей милейшей песенкой вокруг всего этого балагана Чжухон. Хосок тепло улыбается, касается носом моего виска, а губами — уха. — Теперь ты станешь частью этого дурдома. Потому что моей частью ты уже стала. И от его слов так тепло-тепло, и сладко, и томно, и волнующе. Боже ж ты мой, я вообще жива сейчас, после таких-то потрясений? Я сжимаю его ладони своими пальцами, ласково поглаживаю его руки и улыбаюсь, чувствуя в хосоковской груди биение двух объединившихся сердец. <мы рядом> <мы вместе>