My youth is yours

— Я люблю тебя. Эта фраза врезается в сознание, будоражит мысли и растекается приторно-сладким сиропом. Неприятным осадком остается где-то на сердце и кричит о своей напыщенной елейности устами такого идеального Коннора, искренне улыбающегося всему на свете разом. Трой заглядывает в малахитовые глаза, ладонью скользит по щеке и раздраженно отгоняет от себя назойливо жужжащие в голове мысли. Он ведь сам хотел такого правильного и улыбчивого бойфренда с теплыми объятиями и пепельно-розовыми губами. Разве не так, Трой? Разве не ты с таким упоением представлял, как Коннор будет хриплым голос шептать на ухо такие банальные признания в любви? Разве не ты так страстно загорался идеей отправить всё к чертям и переплести свои вечно холодные пальцы с такими обжигающими кожу кистями? Разве не ты стремился к своему идеалу, посвящая свободные минуты бессмысленным рисункам такого безукоризненно красивого лица? Так гуляй же теперь по небесам, утоляя жажду в водопадах! Горячее дыхание опаляет кожу шеи, прежде чем зубы смыкаются, оставляя яркий сиреневый след, что позже превратится в темно-фиолетовую метку. Трой рвано выдыхает и прижимается ближе к согревающему телу. Его ладони неуверенно скользят по накаченному торсу, поднимаются выше и останавливаются на грудине, ощущая привычно замедленный пульс, размеренно продолжающий биться даже тогда, когда грудная клетка Троя часто-часто вздымается в порыве сводящей с ума страсти к такому холодному внутри человеку. И это заставляет губы изогнуться в нервной усмешке собственному фиаско. Правда так очевидна, что её нельзя игнорировать. Он так увлекся маниакальным желанием собственного идеала, что потонул в нём, рисуя безжизненную фарфоровую куклу, способную согреть лишь оболочку. Он загорелся идеей, плюнул на реальность и сам стал неудачным подобием человека. Его юность принадлежала безэмоциональному фантому с бьющимся сердцем, но мертвой душой. И Трой не замечает, как сам становится воображением в ночном небе.