Крестики-Нолики

      Олег вышел из машины и остановился напротив в метре от Димочки. Омежка явно в ступоре, ибо он узнал грузную фигуру Калашникова, вот только вид того оставлял желать лучшего, а под дождём так и вовсе был жалким. Старые потёртые джинсы, кроссовки, видавшие лучшие времена, заношенная футболка и кожанка с закатанными рукавами, открывавшими татуировку. Бритый затылок, чуть отросший, недельная щетина, которая жуть как чешется, но специально для этого цирка отращенная. Бандит-оборванец, ну вылитый. Альфа едва сдерживал рвущийся наружу дикий смех. Лицо Димы — просто плакат с надписью «шок». Он даже отшатнулся и картинно прикрыл ручками свой ротик. Ему бы в актерское идти с такими навыками. — Олег, твой вид… Что случилось?       Как «мы» запереживали. Сейчас он ему расскажет байку, выслушает крики, а то и получит пощёчину. Даже щека привычно зазудела, предвкушая звонкий удар. Правда, сколько раз Калашников потом себя одёргивал, чтобы не размазать размалёванное личико за такую дерзость. Но спектакль того стоил, сразу открывалась вся чернота души в этих холёных ангелочках. А бежали-то они от него как! На высокой шпильке такого деру давали, что любой спринтер позавидует. А Олег ржал, только горько так смеялся им вслед. Любят — деньги его.       Альфа сощурился, сделал, на сколько возможно, серьёзный вид. Сейчас всё закончится, и можно поехать в ресторанчик, пообедать, а потом в фирму. Гришка что-то говорил про Лихачевского и контракт. Надо бы взглянуть. — Понимаешь, Дим… Обанкротился я. Попал на большие деньги и не вытянул. Коллекторы всё отобрали, а фирму арестовали. Я ещё должен остался. Но это фигня, — махнул он рукой. — Мне теперь жить негде. Дом опечатали. Машина… — повернулся и взглянул на разбитую Субару на механике. Господи, в жизни бы не сел за руль такого драндулета. Отжал её у какого-то автомеханика за сотку. Для Калашникова это даже не деньги были. — Это всё, что есть. Всё лучше, чем пешком. Знакомый механик одолжил на время.       Альфа сделал несчастное лицо. Сейчас начнётся.       Дима стоял в ужасе и как сквозь вату слышал всё. Еще дождь шумел и бил по зонтику. Олег перед ним, словно побитая собака, даже казалось, что он плачет, а у омежки просто сердце сжималось, когда он глядел на него такого. Он поэтому так неохотно с ним говорил всю неделю, поэтому мялся и не хотел встречаться? Боялся признаться, что у него проблемы?       Холодные капли скатывались по его угрюмому лицо, и парень не удержался: подошёл ближе, закрыл альфу зонтиком от неумолимой стихии и ласково стёр лишнюю влагу с лица. Ему так хотелось сейчас разгладить все эти хмурые морщины, суровую складку между бровей, прижать к себе и успокоить. Хоть немножко снять эту напряженность. — Жить негде? Тогда… — Омега взглянул в серьёзные глаза, пепельно-серые, острые и цепкие. Огонёк в них не исчез. Значит, ещё всё можно исправить. И он поможет ему, как сможет. Костями ляжет, а поможет. — Поехали ко мне? — Парень смущённо опустил взгляд, от волнения и своей храбрости его руки теребили край чужой кожаной куртки. Хоть бы Олег согласился. — Что?       Калашников напрягся. Цирк уехал, а клоуны остались? Такого поворота он не ожидал, даже этой ласки не ждал, которой одарил его внимательный Дима. А эти оленьи глаза, показывающие всю тревогу за него? За Олега? Что-то новенькое. Где он умудрился просчитаться? Вроде, всё как обычно: стандартный сценарий, который десятки раз срабатывал. А потом крики, обвинения, какой он сволочь и пользовался ими всеми, чудовище и монстр. Чего только не выслушал за такие вот расставания в свой адрес. А этот предлагает пожить. Да ну, бред, ну кому нужен нищий бомж?       Олег резко отстранил от себя Димку. Может, он понял обман и решил поиграть с ним? Если так, то с этим охотником за чужими деньгами он расправится особо изощрённым способом. Связи позволят. — Прости, что? Ты хочешь, чтобы я поехал к тебе жить? — Острый взгляд, была бы винтовка, точно бы воспользовался. А вы только посмотрите, какой обиженный вид у этого чуда, от слова чудовище. — Дима, у меня ничего нет. Я не подарю тебе норку и дорогой браслетик, даже на крутой тачке не покатаю. У меня нет сраной работы, чтобы содержать тебя, ты даже не знаешь меня и все-равно хочешь… — Олег выдержал паузу, оглядывая дрожащего Ласточкина с ног до головы. Он остановился на лице, ища хоть малейший намек на фальшь в искренности омежки. Но тот опустил взгляд, вцепился двумя руками в зонтик, словно тот сейчас защитит от всей альфьей агрессии. Неужели… — И тебя не волнует, что я урод? От меня многие шарахаются. Ты что, правда, влюбился в меня?       Калашников почти расхохотался. Смех готов был вырваться из груди: ну точно, цирк. Да только так и проглотил свою злобу. — Люблю. — И слово выскользнуло с таким отчаянием и обидой. И глазки увлажнились. Это внутри царапнуло и отозвалось какой-то болью в груди. Даже ещё более сильной, когда омежка, что обещался когда-то ждать его с войны, отвернулся и прогнал. Даже тогда так гадко не было, как сейчас.       Олег постоял с минуту, взвесил все «за» и «против». А что он, в принципе-то, теряет? А так, глядишь, ещё пару раз трахнет. Проговорится в один из прекрасных дней, вот тогда Калашников отыграется. В сто крат вспомнит это «люблю».