Heartbreak hotel.

Яркая вывеска отеля гласит «Разбитые сердца». Кёнсу бредёт по ночной пустынной дороге и, горько ухмыляясь свету впереди, думает, что это дохуя иронично – его кинули, его сердце разбили. Кёнсу решает, а почему бы и нет. Сама судьба привела к этому отелю с однозначным названием. Долбанный, чтоб его, знак. На часах почти пять, и скоро рассвет. Кёнсу перебирает уставшими ногами и поправляет козырёк черной кепки, что так удачно скрывает его опухшие щёки и красные глаза. «Разбитые сердца» встречают его сонным администратором, запахом пыли и ярким светом ночников. Кёнсу говорит, что ему необходимо остановиться здесь прямо сейчас, платит карточкой и поднимается по дубовой лестнице на третий этаж. В коридоре стены, обклеенные бордовыми матовыми обоями с виниловыми розами – такими же бордовыми. Тускло, и пахнет старым деревом, лавандой и сном. Кёнсу вертит пальцами колечко с табличкой и ключ от номера. Тридцать семь. Ищет глазами нужное число и устало шагает к двери. Он молится о том, чтобы в номере оказался отличный мини-бар с парой-тройкой крепкого пойла – заглушить тупую боль. Глаза всё еще щиплет, хоть редко, но неприятно, и уголки разреза заполняет солёная вода. «Глупый, Кёнсу, ты такой глупый» - шепчет он, вставляя ключ в замок. Воздух неожиданно сотрясается, и Кёнсу поднимает голову. Из дальней комнаты, резко захлопывая старое дерево двери, выходит высокий юноша. В чёрной худи, с натянутым капюшоном, и, по-видимому, с наушниками в ушах. Кёнсу так и стоит - застывший, округлив глаза. Парень идёт, сгорбившись, и, кажется, даже не замечает нового жильца. Его светлая чёлка волнующе выглядывает из под чёрной ткани и забавно дрыгается в такт шагам. Незнакомец настигает Кёнсу, и поднимает голову, показывая лицо. Разбитое сердце стремительно ухает куда-то вниз, Кёнсу чувствует. Парень медленно скользит взглядом по Кёнсу, а у того уши неожиданно краснеют, и ключ громко падает на деревянный пол. - Самый глупый, - шепчет незнакомец и быстрым шагом проносится мимо Кёнсу, направляется к лестнице. «Он знает меня?» «Чёрт возьми, почему у меня такое чувство, что он мне знаком?» «Кто он?» Кёнсу слепо водит пальцами по холодному полу, находит ключ и трясущимися руками еле вставляет его в замочную скважину со второго раза. Дверь со зловещим скрипом открывается и впускает парня внутрь. Пахнет моющим средством и выстиранным постельным бельём. У Кёнсу дрожат колени, а испарина тонкой плёнкой покрывает лоб и виски. Влажные глаза слипаются, щёки горят огнём. Бар, мне срочно нужен бар, думает Кёнсу и обводит пространство глазами. Вот оно – его взгляд цепляется за небольшую застеклённую нишу. В баре ассортимент небольшой – пара бутылок охлажденного пива и мини-бутылочка недорогого виски. Всё беру, думает парень и вытаскивает содержимое. Открывает каждую бутылку и пьёт прямо на бежевом ковролине. Дрожь постепенно проходит, взамен приходит опьянение, расслабляющее мышцы и мозги. За окном светает, и нетерпеливые лучи утреннего солнца пробиваются сквозь задёрнутые шторы. В номере немного душно, и уже не так темно. Кёнсу терпеть не может темноту. Но сейчас ему плевать. Его голова заваливается назад, а пальцы не слушаются. Дойдя до кондиции, при этом прикончив весь бар, Кёнсу валится на кровать, комкая ладонями одеяло. Он мочит солёной водой подушку и заходится бесшумными всхлипами. Думать о чём - то уже нет сил, и парень вырубается прямо в кепке и грязных ботинках на белом покрывале. Солнце оставляет на его веках медовые полоски света, пытается забрать всю горечь себе, утешает, окутывает. Кёнсу просыпается, когда пылающий шар нагревает его лоб, пытается влезть под корку в голову. Неприятное ощущение вкупе с тесной духотой и пульсирующим похмельем. Его виски дико стучат, а во рту поселилась целая пустыня. Парень подминает под себя чистую простынь и ворочается, пытаясь отогнать боль. Вспоминает прошлую ночь. Застывает и, «Ах да, меня же кинули самым позорным образом». Кёнсу отчаянно стонет в подушку и молит бога о том, чтобы его жизнь закончилась прямо здесь и прямо сейчас. Он вспоминает, как брёл по трассе, как наткнулся на этот отель. Вспомнил того странного незнакомца. Или знакомого. Он запутался. «Что, чёрт возьми, со мной не так?» Живот гнусаво урчит и требует пищи, а Кёнсу даже больно встать с кровати. Он прячет лицо в складках одеяла и медленно двигает головой. Садится и трёт глаза. Снаружи в комнату льётся свет, а ему даже не хочется выходить куда-либо. В дверь стучат, и Кёнсу подскакивает на кровати. Морщится и бредёт по ковру, ногами задевая пустые бутылки. Дверь до конца не открывает, оставляет цепочку. Снаружи стоит очаровательная кореянка в форменной одежде. - Уборка, - говорит она писклявым голоском. Кёнсу еще больше морщится, говорит, что «не надо» и нагло захлопывает перед её носом дверь. Слышит копошение и недовольное «мудак». Чёрт с ней, с этой уборкой, говорит он себе тихо и отправляется на поиски ванной комнаты. Из душа выходит посвежевшим, чистым, но всё таким же голодным и опустошённым. Горячая вода не исправит всего, что творится внутри, думается ему. Пересилив, наконец, себя, он натягивает одежду и спускается вниз. В холле светло и прохладно. Уже бодрый администратор подмигивает ему и лыбится в той пресловутой манере, подразумевающей под собой наигранную вежливость. «Можешь не напрягаться, мне это не поможет» - шепчет Кёнсу себе под нос и следует указателям. Отельное кафе находится совсем рядом - прямо по коридору и налево. Пространство там пахнет свежей выпечкой и чем-то острым. Странно, что в таком состоянии Кёнсу еще может чувствовать голод. Хотя, думает он, это просто защитная реакция на всё это дерьмо, что свалилось на него. Он раздавлен, опустошён, угрюм и зол. Он, как пустой сосуд, как привидение, весь серый и тусклый. Брошенный и обманутый. Кёнсу выбирает горячий кофе и солёные снеки - чтобы успокоить хоть немного своё израненное сердце. В кафе подозрительно пусто, играет нежная мелодия – что-то испанское или итальянское, вокруг чисто и приятно. Главное для Кёнсу – отсутствие людей. Так проще дышать, да и жить, в общем, тоже. Не нужно скрывать своё лицо от любопытных взглядов под козырьком бейсболки, не нужно притворяться, что все, мать его, хорошо. Стоит только Кёнсу поднести к губам чашку с обжигающим кофе, дверь отворяется, и в помещение заходит парень. Тот самый парень из коридора, Кёнсу узнаёт его. Кофе кипятком льётся мимо рта на белую футболку, жалит кожу, взрывается на ткани и пузыриться на кромке джинсов. Кёнсу скачет на месте. «Блять, блять, блять» - орёт он от невыносимой боли, распространяющейся по коже живота и бёдер. Хватает салфетки со столика и судорожно трёт пострадавшие участки. Обессиленно скулит и дует на засыхающую жижу. Хера с два это помогает. «Блять» - заключительно громко, на весь зал. Кёнсу поднимает взгляд на парня. Блондин смотрит насмешливо, сосредоточено, будто с отвращением. В его карих глазах огонь, пляшут бесенята, а от самого образа тянет яркой брезгливостью. Он проходит к кассе и бросает безучастное «Неуклюжий идиот». Его кудряшки подпрыгивают и спадают низко на лоб, парень горбится, а на его шее виднеется красным LUCKY ONE, так размыто и потёрто, будто не смогли смыть стойкий перманентный маркер. Кёнсу пялится на него. «Какого хера?» - хочется спросить. «Ты кто, блять, такой, пудель?» - Кёнсу сдерживается из последних сил, отодвигает металлический стул и поднимается. Железные ножки неприятно царапают мраморный пол, и Кёнсу морщится от громких звуков. «Чтоб тебя» - он собирается выйти из помещения, как вдруг из-за спины слышится: - Когда ты уже научишься вести себя прилично? – Кёнсу оборачивается. Незнакомец смотрит прямо в глаза, и Кёнсу становится жутко. «Что он несёт?». - Что ты несёшь? Чувак, если мы, типа, знакомы и я тебя не помню, то прости. Я и правда не могу тебя вспомнить, - Кёнсу тыкает пальцам сначала на себя, затем на блондина, качает головой, мол, выкуси, сука, я тебя не знаю. Блондин отворачивается и проигрышно хмыкает. Кёнсу выходит на свежий воздух и вдыхает душный кислород. Пахнет жжёными покрышками. Марево позволяет видеть окружающее пространство в помехах и чуть видимых волнах. Жара стоит невероятная. Кёнсу вздыхает и вытирает тыльной стороной запястья вспотевшие лоб и щёки. Надвигает козырек бейсболки ближе на глаза, прячется от палящего солнца. Вокруг – ни души. Только нежная испанская музыка тихо льётся из колонок кафе. Вывеска отеля кричит «И твоё сердце разбито тоже, неудачник!», и Кёнсу вновь вспоминает, по какой именно причине он тут оказался. «Жалкое зрелище, Кёнсу, и ты такой же жалкий» - он снова тяжело вздыхает и решает вернуться в номер к кондиционеру, прохладе и обновлённому мини-бару. Он выпивает весь бар – снова, и в голове всё путается, мешается, переворачивается с ног на голову. Кёнсу включает музыку, танцует, вскидывая руки вверх, и дрыгается в каком-то совершенно сумасшедшем ритме, прыгает на кровати с бутылкой пива и подвывает знакомой песне. Стрелка часов медленно приближается к шести вечера, а у Кёнсу всё только начинается. Он голосит в горлышко бутылки и переключает пальцами ноги каналы на пульте, делает громкость максимальной. Идут какие-то новости, но Кёнсу плевать, ему лишь бы не сидеть в тишине, лишь бы что-то отвлекало его от саморазрушения. Кёнсу кричит о том, что всё дерьмо, и его жизнь - центр этого дерьма. Но он даже сам себя не слышит, слышит только учтивый ровный голос ведущей новостей или чего-то там ещё. На улице постепенно темнеет, и Кёнсу включает повсюду свет. Сейчас не время, чтобы оставаться в темноте, думает он, включая свет и в ванной комнате тоже. Он шатается и медленно бредет к входной двери, путаясь в ногах и задевая плечом косяк. «Ну, ты у меня сейчас получишь, мудака кусок» - пьяно думает Кёнсу, и стучит тяжёлым кулаком в дальнюю дверь. Тишина. До него доносится громкий голос ведущей из собственной комнаты. Он стучит ещё раз, теперь более настойчиво. Тихо. Кёнсу тарабанит со всей силы, и ногами тоже бьёт, выплёскивая всю злость. Кёнсу слышит тихие шаги, и приглушённое «Блять» изнутри. Шебуршит замок, и появившийся блондин в дверном проёме на секунду теряет самообладание, показывает все эмоции: крайнее удивление и, может быть, шок. Затем он надевает маску свободного похуиста. - Уёбывай, мелкий, - блондин закрывает дверь, но Кёнсу успевает просунуть носок кеда в щель и удержать. - Я сказал – уёбывай, - незнакомец смотрит с презрением, переводит взгляд черных глаз с лица Кёнсу на его кед, зажатый между стеной и дверью, давит рукой сильнее. Кёнсу шатается, и от него несёт дешёвым виски – чистый спирт. Протягивает руку и с размаху открывает нараспашку дверь. Блондин пятится и отступает. - Ты тупой? – парень складывает руки на груди и самодовольно ухмыляется, наблюдая, как Кёнсу, еле перебирая ногами, шагает всё ближе и ближе. - Не тупее тебя, урод, - изо рта Кёнсу несёт алкоголем, а голова кружится. - Какого хера это было - там, в кафе? Ты, типа, самый крутой? – Кёнсу делает еще шаг, и ему приходится задрать голову, чтобы выглядеть устрашающе, смотря противнику в глаза. Получается смешно, думает он, но не отступает. Только сжимает кулаки, и тяжело дышит, вдыхая тёплый воздух ноздрями. - Кёнсу, кончай, вали домой спать, ты не в себе, - блондин хмурится, и машет ладошкой, мол, сваливай давай, ты мне тут не нужен. Так небрежно, просто, равнодушно. Кёнсу смотрит своими огромными глазами вверх, точно в тёмные глаза незнакомца, и ничего не может ответить. Колёсики в его голове едва крутятся, мгновенно всплывают вопросы «Чё блять? Откуда он моё имя знает?». Его лицо становится красным, а из ушей вот-вот готов повалить густой пар. Голова сильнее идёт кругом. Всё ужасно вертится. Кёнсу падает. Он просыпается, когда за окном темень – так же, как и в его номере. В его. Номере. Парень открывает глаза, и, всё равно, что держать их закрытыми – ни черта не видно. Его бьёт крупная дрожь – страшно до одури, и лоб мгновенно потеет, ладошки, колени – всё мокрое. Он садится в глухой темноте на кровати, прикрывшись пледом, и пытается хоть что-нибудь разглядеть. Кёнсу слышит шаркающий звук откуда-то слева. Там телевизор, возле него кресло - Кёнсу воспроизводит в памяти интерьер. Парень шугается и утыкается копчиком в деревянную спинку кровати, когда видит оранжевый огонёк зажигалки. На заднем фоне блестят чёрные глаза. - Какого хрена?! – орёт он в темноту, силуэту в кресле. - Не ори, идиот, это я, - низкий голос тихий и обволакивающий. Блондин крутит зажжённой бензиновой зажигалкой в пальцах и совсем не боится обжечься. В его зрачках – пожар, яркий, дикий. Кёнсу страшно. «Я, блять, кто я то?» Ситуация до невозможности глупая. Просто феерически тупая, думает он. - Знаешь, ты ведешь себя так, будто мы знакомы. Но, чувак. Я действительно не знаю тебя, - он пытается вести себя нормально, не срываться. Пальцами он комкает плед, нервничает, и дышит часто-часто. - Чонин. Меня зовут Чонин. А твоё имя я подсмотрел у администратора в гостевой книге, - он говорит тихо и размеренно, будто учуяв страх Кёнсу, старается быть спокойнее. - А мне, что, блять, с того? – Кёнсу взмахивает руками, мол, какого хера это меня касается? Понимает, что его жест не виден в темноте, и опускает руки назад, зарывает в плед. Пахнет отчего-то лилиями и мужским парфюмом, древесным, лёгким, чуть уловимым. В темноте это ощущается ярче, чувствительней. Кёнсу немного успокаивается. - Ничего, должно быть, - блондин пожимает плечами, снова так равнодушно. Темнота отягощает. - Ты вырубился прямо у меня в номере, Кёнсу, что мне оставалось делать? – чёрные глаза, будто знают, где находится голова Кёнсу, и смотрят зрачками ровно в зрачки. Всё это как-то… стрёмно и странно, думает Кёнсу. До жути. Этот отель, Чонин, который, возможно, шизофреник, и всё это. Бред какой-то. Сумасшествие в чистом виде. - Ты странный, - Кёнсу так и говорит. У него в голове куча вопросов. И на них нужны ответы. Срочно. И желательно максимально вразумительные. Блондин резко захлопывает крышку зажигалки и встаёт – Кёнсу слышит шаги. Его колотит сильнее. «Я его обидел?», «Чёрт». - Отоспись, - слышит Кёнсу в темноте. - От тебя несет перегаром и опустошённостью, - Чонин открывает входную дверь и выходит наружу, резко хлопая деревом. Кёнсу просыпается на рассвете, весь помятый, но, на странность, бодрый. В голове мутно, а глаза слепит встающее солнце. В его комнате пахнет похмельем и затравленной одичалостью. «Чонин» - отдаётся в пульсирующих висках. И Кёнсу думает, да к черту всё это, мне нужно развеяться, а потом возвращаться в город. Он встаёт и после освежающего душа направляется вниз. Входные двери отеля провожают его громкими звуками и закрывающимися створками. На улице пекло и прохладный ветер, разбавляющий невыносимую жару. Кёнсу втыкает наушники и идёт по раскаленному асфальту. Вокруг тихо и спокойно. Музыка заставляет парня шагать в такт битам и подпрыгивать на самых запоминающихся моментах. «Чонин» - не покидает голову. Кёнсу вертит шеей и пытается вытряхнуть ненужные мысли из мозга. Да чтоб тебя, ругается Кёнсу прямо вслух. Когда парень возвращается в отель, на улице стоит приятая прохлада. Желудок Кёнсу неумолимо требует еды, и гость, прежде чем подняться в свой номер, заходит в кафе. И пиво возьму, холодное, думает он, и подходит к кассе. Скрипят ножки металлического стула, и Кёнсу чувствует на себе чей-то взгляд. Чей-то, принадлежащий кому-то конкретному, взгляд. «Чонин». Кёнсу берет своё пиво и снеки, направляется к выходу. У самой двери он оборачивается, и ловит зрачками карие равнодушные чониновские. - Эй, спасибо тебе, в общем. Что до кровати донёс. И всё такое, - Кёнсу не понимает сам, что именно его подтолкнуло на раздаривание душещипательных благодарностей. Но смотрит с надеждой в глазах. С грёбанной надеждой. Кёнсу. «Ты свихнулся, друг» - так отчётливо в голове. «Уматывай». Он разворачивается, и пытается слинять. - И всё такое, - Чонин пихает в рот какую-то булку и издевательски кривляется. Назло. «Вот мудак хуев, кем он себя возомнил?». Кёнсу хлопает ставнями специально громче обычного, пока задетая гордость молча приходит в себя. Пока чёртов Чонин доедает свою чёртову булку. «Подавись, сука». Весь оставшийся день Кёнсу смотрит телек, пьёт пиво и снова смотрит телек. Кулинарный канал, боевик, кулинарный канал, мультик, кулинарный канал. Кёнсу выкручивает громкость на максимум и сидит на полу, оперевшись спиной на нижний корпус кровати, вытянув ноги. Сразу не замечает подозрительный стук в дверь, ему думается «показалось». Сидит, прислушивается и делает звук немного тише. Замирает и чертыхается, когда стук повторяется. - Я знаю, ты там, идиот, - чониновский голос режет слух, и Кёнсу в отвращении морщится. Он орёт нежданному гостю «Вали, Чонин». А потом негромко добавляет, что «Сам идиот». С пола не встает, но голову поворачивает в сторону двери, жует солёный снек - получается громко. - Если ты, блять, не сделаешь звук потише, когда смотришь эти свои ебаные поварские передачи, я сам тебя приготовлю. Ты меня понял, Кёнсу? – Чонин угрожает на полном серьёзе, сурово так. Кёнсу представляет чониновские хмурые брови в этот момент, и его хищный оскал, пугающий, опасный. Отчего-то ладошки Кёнсу вмиг потеют, а вязкая солёная слюна так и норовит скользнуть по гортани. Он шумно сглатывает, и смачно стирает крошки с пальцев краешком футболки. - Отъебись, - он снова орёт. В голосе сам слышит нотки страха и паники. Прочищает горло, и показано кашляет, мол, мне похуй, Чонин, на тебя и на твои недовольства. Я не боюсь тебя. Слышит шаги за дверью, и назло врубает телек на всю. «Повеселись, мудак». Не проходит и десяти минут, как в дверь снова стучат. Долбят – даже так. Кёнсу подскакивает с пола, сжимает кулаки, идёт к двери. «Вот сука же». Я не боюсь тебя. Чонин стоит растрёпанный, светлые волосы завитыми локонами спадают на лоб и придают лицу загадочности, тёмные глаза горят огнём, ухмылка украшает аккуратный рот. - Я. Блять. Сказал сделать потише, - его глаза прожигают насквозь, заставляя Кёнсу чувствовать себя жертвой. - Мне похуй, Чонин, - Кёнсу старается выстоять под обжигающим напором, смотрит прямо в глаза, чуть подняв подбородок, и не отводит взгляда. Пытается быть спокойным и безразличным. - Ты решил объявить мне войну, негодный мальчишка? Снова подпортить мою жизнь? – Чонин наступает, двигается ближе, входит в номер. В его глазах отчего-то боль, перемешанная со жгучей ненавистью. Кулаки сжимаются, и выступают синие вены вокруг смуглых костяшек. Кёнсу ничего не понимает, но марку держит. Глаза в глаза, а вокруг – пылающее пламя ненависти и какой-то непонятной отягощённости. Чонин настойчиво шагает, наступая на такого маленького Кёнсу. Тот дрожит. На заднем плане слышится стук ножа о разделочную доску и советы шефа. - Я ещё не начинал, если ты об этом, - Кёнсу делает тон грубее и равнодушнее, хитро угрожает. - Ты такой глупый, Кёнсу, - Чонин насмешливо оглядывает парня с тог до головы, и издевательски щёлкает пальцем по козырьку кепки. Та слетает, и Кёнсу жутко неудобно – он чувствует себя оголённым. Прохладный воздух стелется от двери, задувает и холодит примятую макушку. - Руки убрал, - рычит он и отступает на два шага назад. Я тебя не боюсь. - А то что? Что ты сделаешь, Кёнсу? Утопишь в своём пиве и закидаешь крекерами? – Чонин смеётся так мерзко, скалясь. Подходит ближе, - Ты такой жалкий. Бедный маленький мальчик, - в чониновских глазах мелькает страх, но быстро тухнет, взамен вмещая в себя жгучее отвращение. Он стоит вплотную с Кёнсу, склоняет голову, и шепчет прямо в ухо: - Уеби с моих глаз, прошу, - и дышит так шумно, часто. Кёнсу и сам не понимает, что делает, но в ту же секунду пальцами тянет светлые волоски чониновской макушки куда-то вправо, губами мажет по губам блондина, толкает свой язык ему в рот и глубоко целует. «Да хуй тебе». Чонин рычит и хватает сильными пальцами бока Кёнсу, толкает тело на кровать и коленом раздвигает ноги парня, остервенело, жутко, грубо. Заводит руки брюнета вверх и фиксирует своей одной, другой с силой сжимая талию. Кёнсу рвется на свободу и дёргает ногами, пытаясь оттолкнуть чониновские бёдра. Пугается не на шутку и жалеет о том, что вовремя не остановил попытки отомстить поцелуем. Ему не смешно, он боится – серьезно боится. Его колени дрожат, а ладони потеют. Чонин звереет и дико урчит, наслаждается. Но держит крепко, не оставляет и попытки вырваться. Ведёт языком по шее, прикрывает веки и пробует на вкус каждый открытый участок грудной клетки под ключицами. Кёнсу крупно дрожит и пинает. Вертит шеей, отклоняется от влажного языка, жмурится и хнычет. - Ч-чонин, - его голос утопает в громких звуках телевизора. - Остановись, Чонин, - в уголках его глаз копится влажность, срывается по вискам, пропадая на ткани белой подушки. - Ну что же ты, Кёнсу. Ты сам затеял эту игру, - Чонин шепчет почти бесшумно, облизывается и трётся щекой о скулу брюнета. - Мне страшно, Чонин, - Кёнсу уже не контролирует себя, уже не давит истерику и позволяет голосу сорваться. Чонин машет головой, отряхивая жгучее наваждение и резко отстраняется. Выпрямляется во весь рост и смотрит, как испуганный Кёнсу всем дрожащим телом вжимается в изголовье кровати. На бледных щеках брюнета блестят влажные дорожки, кривыми линиями спускаясь к подбородку и каплями срываясь на краснеющие пятна на шее и ключицах. Чонин шумно сглатывает и прячет в глазах сожаление. Отворачивается и крупно шагает к двери. - Не играй со мной, Кёнсу. Ты проиграешь, - хрипло говорит блондин, - всегда проигрывал. И уходит. «Что, блять, он несёт?» «Ебаный псих» Кёнсу трясёт пуще прежнего. Сжатыми кулаками он стирает влагу с лица и мокро хнычет. «Всё это - ебаное сумасшествие». Моргает и думает, что это какой-то плохой сон, кошмар. Не иначе. Я сплю сейчас, уверяет себя он. Щипает, бьёт себя кулаками по бедру и осознает, что все это реальность. Самая настоящая, мать его, реальность. Испуганный, он заторможено выключает телевизор, отключает свет и ложится под одеяло, крепко кутаясь с головой. Так и засыпает, закрывшись от целого мира. С рассветом приходит полное осознание происходящего, и Кёнсу боится выйти из номера. Он и не выходит долгих три дня. Не впускает персонал, не выходит вниз за едой. Сидит в полной тишине и пытается найти ответы на все эти такие жуткие и странные вопросы. Что-то с этим Чонином не так, Кёнсу уверен. Осталось узнать, что именно. Кёнсу пытается вспомнить, как попал сюда, почему и зачем. Но – полная пустота. «Да бред же». Он вспоминает, что чувствовал, оказавшись здесь, и на ум приходит только определённое «расстроенный». Мне было плохо, морально плохо - он помнит. Но, ничего кроме этого не всплывает в памяти. «Я стал тоже каким-то психом?» «Как Чонин?». На четвертый день Кёнсу сдаётся и морально, и физически. В половину второго ночи он спускается в кафе и покупает еду. Нормальную еду. Его рёбра болезненно выпирают, а локти такие острые, что можно порезаться. Кёнсу бесит, что ему пришлось допустить такое, но по-другому он, так или иначе, поступить не мог. Он разжёвывает капустный салат со старательной медлительностью, заедает рисом и пьёт тёплое пиво. Неосознанно оглядывается по сторонам и ищет в тёмных углах помещения что-то, чему сам не может дать объяснения. Пугается, когда за прилавком субтильный парень роняет контейнер с чем-то тяжёлым. Кёнсу думает, что никто, а особенно Чонин не потревожит его в ночное время. Думает, что ничего страшного с ним не случится. Утешает себя, мол, по крайней мере, не сегодня. Чонин заходит почти бесшумно, шаркая подошвой старых кед. Кёнсу давится рисом и вжимается в металлическую спинку стула, не шевелится, раскрывает глаза так сильно, что, кажется, ещё мгновение, и глазные яблоки сбегут в панике на соседнюю планету. Следит за каждым движением блондина и готовится при первой же возможности сорваться с места и унестись куда-нибудь за горизонт. Чонин спокойный, как хренов удав после приёма пищи, покупает чашку ароматного кофе и садится за крайний столик. Он будто и не замечает испуганного Кёнсу. Вновь равнодушный и отречённый. Будто не он пару дней назад намеревался изнасиловать брюнета. Сама, блять, невинность – Кёнсу злится и закипает, подобно чайнику. «И какого я вообще такой пугливый? И не такое случалось». На место страха и щемящей тревожности приходит любопытство, ярость и храбрость. Чонин допивает свой несчастный ночной кофе и поднимается с места. Рисунок у основания шеи светится красными буквами, будто кричит Кёнсу «Осторожно, убьёт!» Кёнсу плевать, он отодвигает недоеденный рис и следует за блондином. Вверх по лестнице, выше того этажа, где они оба живут. Кёнсу думает, что Чонин его вычислил и теперь специально заманивает брюнета в свою ловушку. Они поднимаются на крышу, дверь на которую, что странно, открыта, и Кёнсу уже не так сильно нравится собственная затея. На свежем воздухе прохладно, а лёгкий ветер приносит запах остывшего асфальта и чего-то ещё, присущего только ночи. Яркий полумесяц светит безудержно и искренне, оголяя образы и разрушая тёмную таинственность. Чонин стоит к Кёнсу спиной и дышит глубоко. «Не заметил» - думает Кёнсу, прячась за уродливыми обломками крыши. - Ты не отвяжешься, да? – Чонин поворачивает голову резко, неожиданно, и смотрит своими чёрными зрачками в то самое место, где ищет укрытия новоявленный шпион. Затея Кёнсу проваливается с треском, и он, набрав побольше воздуха в лёгкие, выходит на свет. Чонин тяжело проводит широкой ладонью по лицу и выглядит до ужаса уставшим. Под его безумными глазами синеют отметины, и выглядит всё так, будто он не спал, по крайней мере, суток трое. В Кёнсу, почему то, невинным цветком просыпается отягощающая жалость. Нет, говорит Кёнсу тихо, не отвяжусь, и затравленно и несмело шагает к блондину. - Я, как могу, делаю всё, чтобы ты, глупый ты, не приближался ни на сантиметр ко мне. Но ты такой подлый, Кёнсу, ты всё рушишь. Всё уже разрушил. Снова, - Чонин смотрит исподлобья, тихо дышит, и всё так, будто они действительно знакомы. - О чём ты говоришь? – Кёнсу удивляется уже привычно. - Ты не помнишь, ты каждый раз всё забываешь и приходишь каждый раз, весь такой удивлённый, - Чонин пожимает плечами, мол, что тут поделать, планета круглая. Воздух терпко застывает и оседает ночной тишью на плечах и кончике носа. Луна светит непробиваемо сквозь чёрные зрачки глаз, сквозь пушок ресниц, сквозь пальцы и тонкие ладони. А Кёнсу действительно не понимает, почему всё так знакомо. - Расскажи мне, Чонин. А то я, блять, весь такой тупой, не могу взять в толк, о чем, ты, чёрт возьми, говоришь, - Кёнсу медленно машет руками и пачкает сухими ладонями уставшее лицо. И Чонин рассказывает. Совершенно безумно и ненатурально, рассказывает какой-то ненастоящий сон. Чонин говорит о том, что вынужден застрять в этой временной петле, в этом сраном гадюшнике – отеле со сраным названием. Это никогда не заканчивается, шепчет он в озадаченные глаза Кёнсу. Чонин также рассказывает, что впервые встретил Кёнсу года два назад, когда приехал сюда. И каждый, каждый грёбанный месяц он встречает Кёнсу снова. - Да это же, блять, бред какой-то. Ты понимаешь, что несешь вообще? – Кёнсу злится и думает, что, возможно, Чонин просто прикалывается. Не смешная шутка, ни капли – говорит он осевшим голосом, а глаза недобро сверкают, боясь принять действительное. - Ты пришёл тогда ко мне, такой открытый, любопытный, юный, - Чонин усмехается, вспоминая. Но с каждым разом, приходя сюда, Кёнсу, ты закрываешься. В этом я виноват, - Чонин сожалеет, это видно на дне его чёрных зрачков, где нефтяным озером растекается раскаяние, искреннее такое, настоящее. - Я обидел тебя, в тот раз, в первый наш раз, - блондин кутается и прикрывает глаза, как будто скорбит. - Ты свихнулся, - только и отвечает Кёнсу. - Если ты вспомнишь, как попал сюда. Откуда и почему, тогда я и сам признаю, что псих. Иногда мне кажется, что так оно и есть, - Чонин переступает с ноги на ногу и заметно нервничает. От былого спокойствия ничего и не осталось. А Кёнсу напрягает все извилины и пытается вспомнить. В голове провал, будто кто-то залез к нему в черепную коробку и насильно вытянул все воспоминания. Это пугает. Чонин продолжает стучать ногой и тихо произносит «Я же говорил». Мы навечно в этой петле, - выдыхает он. - Ты испуганный, но всё такой же любопытный, приходящий и уходящий, пытаешься понять и уложить всё это в своей голове, - Чонин ведет плечами, как будто сам принимает, всё как есть. - А я вынужден притворяться, что не люблю тебя. Вынужден отталкивать тебя, потому что между нами ничего не выйдет, - он выдыхает, как будто сбрасывает с плеч непосильную ношу, и горбится так сильно, что через ткань толстовки проступают острые позвонки. - И всё это беспричинно, всё это просто так, - заканчивает и поворачивает корпус к открытой двери, намеревается уйти, оставив Кёнсу один на один со всем этим дерьмом. - Ты…любишь меня? – дрожащий голос Кёнсу звучит в темноте так надрывно и отчаянно, и Чонину хочется укутать его, спрятать, уберечь. - Кёнсу, я полюбил тебя до того, как ты узнал об этом впервые, - Чонин ухмыляется искренне, обнадеживающе. В его зрачках играет отсвет чего-то приятного и светлого. Пальцы блондина цепляются за ребро металлической двери и чуть нервно подрагивают. - Вот как, - Кёнсу жмёт плечи и клонит голову в примиряющем жесте. Что-то внутри разливается теплом. Он ёжится и выдыхает. В голове полная неразбериха, но Кёнсу хоть точно уверен, что ему не врут. Тогда, - шепчет он, - расскажи мне всё, абсолютно, Чонин. Взгляд Чонина угрюмый и тусклый, и он напоминает Кёнсу печального принца. Печальный принц, который потерял свою любовь, и ничего не сделаешь уже, ничем не поможешь. Чонин набирает полные лёгкие воздуха и Кёнсу видит, как медленно вздымается его грудная клетка. - Это…это было летом четырнадцатого, я приехал сюда переночевать. Затем пришёл ты, и что-то пошло не так. Будто время остановилось или что-то вроде того, а потом всё повторялось. Мы сблизились, но я понял, что всё не так, как нужно. Я думал, что свихнулся. Правда, Кёнсу. Я не мог жить так дальше, в смысле, с тобой. Ведь к тому моменту, как я догадался, что происходит, мы…Кёнсу, чёрт. Ты стал моей жизнью. А я, чёрт возьми, я был всем для тебя. Меня пугало это. Я был глупым и напуганным, и, знаешь, Кёнсу, я тогда совсем не ведал, что творил, когда выгонял тебя. Твоя боль делала больно мне, но тогда я не мог поступить иначе. Я винил себя, но винил тебя больше, и винил весь чёртов мир в том, что он так жестоко поступил с нами, с нашими чувствами. Ты хоть можешь представить, что я чувствовал тогда? – У Чонина в глазах плещется страх, а на ресницах блестит влага. Его плечи мелко подрагивают, а моральная усталость передаётся через атмосферу, захватывая тело Кёнсу. Кёнсу не может. - Чонин, - начинает он, делая шаг к блондину. Он видит отчаянность в глазах напротив, жгучую боль воспоминания, и хочет лишь немного помочь этому печальному принцу. Избавить его от поглощающей вины, от этой ненужной обремененности. Освободить. - Слушай же, - Чонин подставляет широкую ладонь и упирается ею в грудь Кёнсу, щупая тепло и ритмичность биения сердца, - ты хотел, - блондин задыхается, шмыгает носом и мужественно глотает солёную влажность. - Я оттолкнул тебя впервые тогда, причинил невыносимую боль и тебе и себе, за что потом, вероятно, и поплатился, - Чонин грустно усмехается и прячет шоколадные глаза за ворохом длинных ресниц и спадающей светлой чёлкой, - ты ушёл от меня, как я и хотел. Я - тот, кто впервые разбил тебе сердце, – блондин опускает горячую сухую ладонь с груди Кёнсу и ведёт её по плечу парня, задевает локоть тонкими пальцами, берёт маленькую ладошку брюнета в свою большую и сжимает. - И, позже, Кёнсу, ты вернулся. Я и поверить не мог, что это ты, - Чонин округляет глаза, всё ещё чувствуя страх, - ты вернулся, и всё повторилось заново. Но в тот раз ты был расстроен, и, вроде как, тебе разбили сердце. Это был я, я его разбил. А ты и понятия не имел, кто это мог сделать, и поэтому терялся, отталкивал меня. В течение месяца ты привыкал, а в конце я снова тебя бросал. Каждый чёртов раз я бросал тебя, а ты приходил ко мне снова и снова. И сейчас. И потом. Всегда, Кёнсу, - Чонин заканчивает, и в его глазах тухнет свет. Предрассветная синь рассеивается, и первые лучи пробиваются сквозь толстый слой облаков, окрашивая небо в светло-розовые тона. Снаружи ещё немного темно, и Кёнсу встряхивает плечами, отгоняя ночной страх. Сухая чониновская ладонь соскальзывает с пальцев брюнета, и становится пусто, вроде как. - Скажи что-нибудь, - шепчет блондин так тихо, и Кёнсу кажется, что всё это не по-настоящему. Что это сон. Чонин смотрит в его глаза и доказывает правдивость действий, слов и реальности. Кёнсу понимает, насколько тяжело блондину дался этот разговор и даже не пытается спросить что-то еще, заключая, что лимит на сегодня исчерпан. - Мож…можно я останусь сегодня с тобой? Пока темнота не спадёт, обещаю, - Кёнсу произносит слова громко, чуть нерешительно. Отвечает взглядом, мол, я верю тебе. Верю. Чонин выдыхает и ступает в дверной проём. В чониновском номере холодно, пахнет затхлостью и одиночеством. Плотные шторы задёрнуты, погружая пространство в кромешную темноту. Кёнсу боится, пока Чонин ведёт его за собой. - Ты можешь лечь на кровати, - кидает Чонин через плечо и уходит в ванную комнату. «Как он вообще что-то видит в темноте?» Кёнсу с ногами забирается в постель и кутается тёплым белоснежным одеялом, пока в ванной шумит вода. Он почти засыпает, успокоенный тем, что в комнате не один, и он даже не чувствует мягкие прикосновения тёплых пальцев к щеке. Он морщит нос и слышит тихий смех, проваливаясь в темную пропасть. Ранним утром под боком тепло и уютно, не страшно. Позже он просыпается в одиночестве, ловит зрачками полуденное солнце и жмурит веки. - Чонин? – Кёнсу раскрывает глаза и спрашивает пустоту хриплым голосом. Чонина нет. Кёнсу осматривает и ванную комнату тоже, но не находит пропажу. Замечает смятую подушку возле той, на которой спал он, и, почему – то, улыбается. Блондин заходит в номер неожиданно, заставляя Кёнсу подпрыгнуть на месте. От него пахнет улицей, свежестью и свободой. От ночной усталости нет и следа. - Ты в порядке? – в его голосе слышится участливость и забота. Глаза такие же тусклые, но есть что-то в них такое, что заставляет брюнета вздохнуть с облегчением. Кёнсу кивает и отводит взгляд, рассматривая пространство комнаты. - Голоден? Я принес немного риса и снеки, - Чонин трясёт небольшим бумажным пакетом, показывая, что еда там. Его светлые кудряшки забавно подпрыгивают, и это заставляет Кёнсу улыбнуться. Чонин улыбается в ответ – так искренне и нежно, согревающе, что, кажется, даже солнце не такое теплое в сравнении. Они обедают на полу в залитой солнечным светом комнате, изредка перекидываясь парой фраз. Чонин заканчивает первым и ему приходится ждать медлительного Кёнсу, чтобы после выкинуть ненужные пластиковые тарелочки. - Спасибо, - счастливо говорит Кёнсу и суетится, мешается под ногами, чем вызывает недовольство у Чонина, - прости, - извиняется он вскоре и уже думает прощаться. - Ты…уходишь? – у Чонина в глазах лёгкое раздражение сменяется внезапной грустью. - Я… Мне нужен душ и чистая одежда, кстати, ты не мог бы одолжить рубашку или что-то вроде того? – Кёнсу чувствует себя немного уверенней после вчерашнего. После вообще всего произошедшего. Удивительно, думает он, как я могу доверять ему после того, что случилось. Как я вообще могу стоять здесь? Мысленный вопрос так и остаётся без ответа, когда Чонин вытаскивает из шкафа тёмно-зелёную рубашку. - Держи, - блондин протягивает вещь, но, когда рука Кёнсу касается ткани, пальцы не убирает, а держит крепко, - ты же вернёшься? – в его глазах столько неистраченной надежды, что Кёнсу становится жутко. - Дай мне полчаса, - Кёнсу снова кивает, уверяя, и забирает рубашку. Шагает к двери. - После поднимайся наверх, я буду там, - Чонин тычет пальцем в потолок и нервно улыбается. Кёнсу стоит в душе своего номера, мылит пальцами тёмные волосы и пытается прояснить для себя всю суть произошедшего. В его голове творится что-то невообразимое, сливаясь в одну непонятную жижу. Детали, события, даты и слова – всё мешается диким коктейлем. Хочется знать ответы на все вопросы, хочется выйти из этого хаоса в реальную жизнь. Но вместе с этим хочется спасти того печального принца. Кёнсу понимает, что просто так отсюда он уже не уйдет. Не теперь, когда он чувствует ответственность за новоприобретённого старого близкого. Для Кёнсу всё это - совершенный бред, справиться с осознанием которого он не знает, под силу ему или нет. И если бы у него спросили, как и почему он попал сюда, он бы не ответил. Кёнсу попросту не знает. В его голове воспоминания ровно с того момента, как он пришел в отель по ночной трассе. И это пугает невероятно сильно. Пугает, как ничто до этого. Кёнсу утешает себя, думает, что выкарабкается. По крайней мере, обещает он сам себе, постарается. Кёнсу выкручивает на минимум вентиль с красной пометкой и выходит из душевой кабинки, кутаясь махровым полотенцем. Чониновская рубашка велика в плечах, и свисающие рукава трогательно скрывают тонкие пальцы брюнета, открывая вид только на мягкие подушечки. Кёнсу натягивает свою неизменную кепку, запихивает полы фланели в брюки, берет из мини-бара новые бутылочки пива и поднимается наверх. Ветер волнительно треплет светлые кудряшки Чонина, загоняя их на левый голый висок, отрывая вид на цветную татуировку. Капюшон худи улетает тоже куда-то влево, цепляясь толстым краем за мочку уха. Ветер неспокойный, предупреждающий, и Кёнсу, поднимаясь на крышу, сразу мёрзнет и боится одновременно. Боится – сам не знает чего. - Всё хорошо? – Чонин выглядит взволнованным, и для Кёнсу всё это непривычно так же, как и их история. Брюнет только кивает и становится ближе, размышляет. - Тогда у нас есть три недели, - говорит он и заламывает пальцы, прячет их в манжетах. Поднимает голову и смотрит в темные чониновские глаза, в которых океан – не озеро, расплавленная медь. И всё это сейчас кажется Кёнсу таким знакомым, таким предательски родным и уютным, что становится страшно по-новой. - Ты действительно дурак, Кёнсу. Самый настоящий, - Чонин тепло смеётся, и его плечи ходят ходуном, подрагивают, и почему - то именно это доказывает Кёнсу, что Чонин человек - не галлюцинация, не иллюзия, не бред. И Кёнсу становится от этого вдруг так хорошо. Вот бы так всегда, думает брюнет. - Таких дураков ещё поискать, – Кёнсу улыбается в ответ соглашающейся улыбкой, чуть смущенной и нерешительной. Но Чонину достаточно пока и этого. Так безмолвно, шутя, они договариваются на оставшееся время. Теперь, как и всегда – до конца. А потом все заново - болеть и утопать в отчаянии. - Мне будет больно, но я стерплю, - обещает Чонин, когда они спускаются на общий этаж. Всю следующую неделю они проводят на заднем дворе отеля, играют в импровизированный гольф, палками сбивая пустые пивные бутылки, слушают чониновский плейлист айпода и смешно дрыгаются в такт репертуара the weeknd. Кёнсу хорошо, и это главное – думает он. Каждый вечер, будь то конец среды или пятницы, он засыпает в темноте своего номера и не думает о том, что любой другой бы на его месте боялся. Кёнсу не боится. Разве только чуть – чуть. Чонин, словно счастливый ребёнок, улыбается по утрам, свистит веселые мотивы песен, и в его глазах горит огонь. Никто не знает, что ночами ему снится уходящий Кёнсу, печальный и разбитый. - Расскажи свою историю, - просит Кёнсу однажды вечерним воскресеньем и смотрит своими шоколадными радужками в чониновское лицо – будто ищет знакомое, цепляется за линии скул и челюсти. Воспроизводит давно забытое. Чонин как–то нервно дёргается, ведёт плечами, мол, нечего рассказывать. А Кёнсу настаивает, протягивает ладошку и ловит кожей прохладный сумеречный ветер. Они сидят на старых покинутых покрышках, и на улице немного душно от обжигающего дня. Медленно заходит солнце и придает остаткам прошедшего времени романтичную таинственность. Чонину немного сложно рассказывать о себе, но и не ответить он не может. - Мне было семь, когда мама притащила домой собаку, я был в восторге, - Чонин жмурит веки и втягивает в лёгкие воздух, начиная, - я любил собак, и Монгу стала моей первой ценной вещью, - блондин смеётся. Кёнсу не может оторвать взгляда от этого невероятного парня, и что – то внутри переворачивается, скручивается узлом. Кёнсу думает, что это – счастье. - Второй, - Чонин в своей привычной манере зачёсывает пятернёй кудрявую чёлку назад, - Второй ценностью для меня стала младшая сестра. Когда мне было одиннадцать, мама родила Мэй, и, знаешь, девочка получилась такой обворожительной – я влюбился с первого взгляда, - в его чёрных глазах плещется тревога и печаль. Вероятно, он дико скучает, думает Кёнсу. - Я был непутевым сыном, бунтарем и врединой, но единственным важным, чему я отдавал всего себя, всю свою душу, была семья. Я плохо учился, пропускал уроки в школе и часто попадал в передряги, но за сестрой всегда приходил вовремя. Пожалуй, это было моей слабостью, - Чонин смотрит вдаль на горизонт и словно ищет там что – то, что сможет смыть его тоску. Его смуглые пальцы мелко дрожат, и он сминает их в кулаки, становится сильнее. Он выдержит, так или иначе. - В старших классах я был влюблён в девчонку, она была метиской, совершенная, с зелёными глубокими глазами и скверным характером. Честно сказать, у меня всегда был плохой вкус, - он смеётся хрипло, и в уголках его глаз морщатся складочки кожи, делая блондина немного взрослее, чем он есть. У Кёнсу щёки неожиданно заливаются стыдливым румянцем, и он не понимает, отчего именно – от чониновской истории или смеха. Прохладный ветер тут же стирает розоватость скул, и всё приходит в норму. Кёнсу облегченно выдыхает. «Не хватало еще краснеть как девка». Брюнет ждёт продолжения и немного толкает Чонина плечом, мол, давай, продолжай, я весь - внимание. - Она разбила мне сердце, вредная стерва. Впервые тогда я почувствовал, что в жизни, по сути, не все может быть так, как ты захочешь. Другими словами, я просто понял – каково это, быть брошенным. Она открыла мне другую, менее счастливую сторону жизни, и это единственное, за что я ей благодарен, - Чонин поджимает колени ближе к телу, потому что ветер становится холоднее, - в двадцать я попал в автомобильную аварию. Придурок на велосипеде реально был под чем – то, а мой мотоцикл был слишком медленным. Я тогда сломал ключицу и порядком разодрал лицо, но это пустяки, - солнце зашло, и возле отеля один за другим включились фонари, неоновая вывеска. Кёнсу автоматически смотрит на лицо блондина и не находит даже намека на испорченность. Кожа на вид гладкая и мягкая, кое – где немного серая из – за щетины, но в целом все выглядит отлично. Чонин замечает изучающий взгляд и тепло улыбается, шепчет, что «Это действительно пустяки, Кёнсу». - И не скажешь даже, что ты попадал в аварию, - Кёнсу возвращает такую же теплую улыбку Чонину, складывает свои ладошки лодочкой, подносит к глазам, и, как маленький, смотрит сквозь расщелину в чониновские нефтяные зрачки. Чонин заходится смехом, и он отдаётся эхом среди пустых разбитых бутылок старой парковки, отдаётся у Кёнсу где – то внутри. - Заживает всё, как на диком звере, - блондин облизывает губы, и Кёнсу, всё так же, через лодочку, повторяет действие. Они смотрят через эту чёртову ладонную лодочку друг другу в глаза, и всё вмиг становится странным. Непринуждённая атмосфера испаряется, ей на замену приходит волнение и томительная напряжённость. - Третьей, - Чонин глотает вязкую слюну и думает, не рано ли говорить о таком сейчас, - И самой ценной ценностью для меня стал ты, Кёнсу, - Чонин тянет холодеющие руки и убирает лодочку от глаз брюнета, опуская её вниз. Кёнсу молчит, и за это считает себя беспросветным, самым настоящим дураком. - Кёнсу? – Чонин смотрит ожидающе и пугливо. В его тёмных зрачках отражается перевёрнутое неоновое сердце со стрелой в середине, что висит рядом с такой же неоновой яркой вывеской названия. И всё это так символично, думает Кёнсу. Плечи Чонина твёрдые и недвижимые, напряженные, кулаки сжимают тонкие пальцы почти до хруста в ожидании. Голова со светлыми кудряшками немного наклонена, и выбритый висок голый и гладкий. Чонина трясёт. Кёнсу думает о том, что сейчас они с Чонином похожи на ту парочку из фильма, где один из героев теряет память и забывает того другого героя, и всё трагично и бесконечно печально. Герои в фильме мучают другого – один, потому что любит и не может жить так дальше, а второй – потому что не может вспомнить первого. В Кёнсу что – то меняется, и он не хочет быть тем вторым героем без памяти. Что – то переворачивается и встает на место, и Кёнсу думает, что теперь всё так, как нужно. - Да, Чонин, со вкусом у тебя и правда беда, - Кёнсу ухмыляется по – доброму, и они понимают друг друга. Тема пройдена, а напряжение отступило. - Ну ты и мудак, мелкий, - Чонин откровенно ржёт, громко и счастливо, отпуская накопившиеся за минуты ожидания нервозность и тревогу. Он лупит ладонями по открытым коленям, выглядывающим из рваных дырок чёрных джинс, и смешно кривит квадратиком рот, обнажая неидеальную улыбку с острыми резцами и ровными передними, и Кёнсу всё это так нравится, он тоже улыбается, ведомый. Они вместе смеются, создавая уютную атмосферу уходящего дня. Приходящая ночь встречает их размытостью фраз, диким смехом и тупыми приколами, от которых живот сводит приятным болезненным спазмом счастья. Первую половину недели они подолгу зависают в кафе, пьют горячий чай и заказывают жареную говядину с зелёным салатом и рисом, наедаются и отправляются на крышу. Чонин приносит старые фотографии, где они с Кёнсу вместе. Вот они возле главного входа: Чонин в очках – авиаторах, и его светлые кудряшки снесены ветром вправо, что выглядит ужасно мило, а узенький Кёнсу хмурится в камеру, засунув руки в карманы чёрной худи не по размеру. На следующем снимке они сидят всё в тех же покрышках, рядом блестят бутылки не выпитого пива, Чонин обнимает плечи брюнета в каком – то совершенно нежном жесте, а Кёнсу всё так же хмурится, натянув бейсболку на самые глаза. Третье фото слишком интимное, и Кёнсу, взглянув на него, мгновенно краснеет - сэлка, сделанная, по всей видимости, Чонином, показывает их, лежащих в постели. Там Кёнсу растрепанный и расслабленный, а Чонин сонный и удовлетворённый. Кёнсу грустно, потому что он не имеет возможности вспомнить эти моменты, как бы ни хотел. Он пытается понять чувства блондина и думает, что «Как ему, вероятно, больно сейчас». В четверг идёт дождь, и они сидят в чониновском номере за просмотром рандомных фильмов. Крупные капли воды бьют по карнизу, отзываясь в комнате глухими мелкими ударами, пока на экране происходят действия. Кёнсу смеётся над тупой комедией и кидается снеками прямо в телевизор, причитает, мол, и герои слишком слащавые, и сюжет избитый. А Чонину просто в кайф быть там вместе с ним. Чонин счастлив, на самом деле, ощущая тепло тела рядом и исходящие живые эмоции. Они пьют много пива, и к концу третьего фильма Кёнсу уже никакой. За окном сгущаются серые сумерки, мокро и отречённо, но в комнате царит жизнь благодаря только двум людям, разговорам и цветной картинке экрана. Кёнсу говорит несвязно, путаясь в словах, и повышает автоматически голос, перекрикивая актеров фильма. Чонин только смеется над всем хаосом и допивает пятую бутылку. - Эй, герой кинематографа, заканчивай, - позже просит Чонин немного твёрдо, указывая Кёнсу на экран, берёт в руки пульт и выключает телевизор. Кёнсу смотрит на него пьяными глазами, в замешательстве разводит руками, мол, какого хера, Чонин? - Тебе хватит, мелкий, вон развезло как, - Чонин поясняет и тянет большие руки к Кёнсу, подхватывает подмышками и ставит крепко на ноги. Тот шатается, норовит упасть, но держится за матрац, стоит. - В мамки заделался, однако? – Кёнсу развязный, наглый и шумный. - Не начинай, ты знаешь, что я имею в виду, - Чонин начинает понемногу уставать от такого поведения, и ставит мысленную галочку в голове как – нибудь в другой раз запретить брюнету пить столько алкоголя. Он расстилает постель и велит Кёнсу укладываться. - Какого хера? – Кёнсу пьяно орёт, словно незрелый подросток, чуть ли не топает ногой, - Ты, блять, мне никто, - смотрит в чёрные чониновские глаза зло, с ненавистью и невыраженной печалью. Чонин молча уходит в душ, и Кёнсу всё понимает. «Идиот». Кёнсу мгновенно трезвеет, и его голову заполняют мысли сожаления, раскаяния. Он быстро снимает одежду, оставляет только одни боксеры, залазит под одеяло и накрывается с головой, лишь бы не чувствовать стыда. Давящая тишина, разбавляемая только шумом льющейся воды, угнетает, заставляет мысленно пинать себя за такую несдержанную глупость. «Как будто так ты сможешь избежать последствий». Вода в ванной комнате стихает после долгих и мучительных сорока минут, кажущихся Кёнсу целой вечностью. Его бьёт мелкая дрожь, когда он слышит влажные шлепки кожи ступней о пол. Чонин мокрый после душа, пахнущий тёплой водой и гелем для душа, освежающий. - Извини, - шепчет Кёнсу в темноту комнаты, надеясь, что этим он разобьёт возникшее напряжение. Его голос тонет в сумерках вечера, съедается мрачными тенями, отбрасываемыми длинными занавесками на окнах. - Нет, всё ясно, так и должно быть, - у Чонина голос уставший и немного хриплый от нескрываемой обиды. Парень тяжело вздыхает, ложась, укладывает локти за голову и смотрит в чернеющий потолок, - Должно, - с его волос капает душистая прохладная вода, попадая на белую подушку, которая впитывает всё, как мочалка, становясь такой же мокрой и беззащитной, как и лежащий Кёнсу. - Чонин, я… - Кёнсу сбрасывает одеяло и смотрит своими щенячьими огромным глазами на чониновский профиль в темноте, мол, посмотри на меня, посмотри, Чонин, - Это - дерьмо собачье, я не знаю, почему сказал то, что сказал. Я не имел в виду ничего такого, Чонин, - хриплый голос брюнета излучает искреннее раскаяние, и Чонин сдаётся, поворачивает голову, отчего влажные волосы на лбу забавно подпрыгивают и лезут прямо в глаза. Опускает руки вниз, сцепляя ладони на животе замком. - Ты мне нравишься, Чонин, - Кёнсу пытается уловить зрачками взгляд блондина напротив и высказать всё, что так крепко сидит внутри. Он протягивает пальцы к влажному плечу парня и медленно ведёт вниз кончиками, к предплечью, сильным мышцам, сгоняя по коже мелкие капли воды. Чонина дёргает от таких прикосновений, и всё меняется в считанные секунды. - Я не смогу сдержаться, - Чонин уводит плечо вверх, игнорируя прикосновения брюнета, и дышит часто, стараясь унять внутреннюю бурю. Кёнсу шепчет «Ну и пусть» и продолжает пальцами выводить на смуглой коже узоры, двигает нежными подушечками вдоль руки, поднимает и гладит выступающие ключицы, медленно нажимает по очереди то на один, то на другой бусинки тёмных сосков, следит зрачками за реакцией блондина, который задыхается. Чонина просто выносит от всего, что делает Кёнсу. Костяшки на его руках белеют от силы, с которой он сжимает пальцы, стараясь не расцепить, не сдаться под напором этого негодного глупого маленького мальчишки. - Кёнсу… – с придыханием он буквально вышвыривает слова сквозь сухущие губы, безбожно умоляет прекратить. Кёнсу только безумно улыбается, как-то совсем по – детски обнажая верхние дёсны, и с нажимом ведёт своими пальцами к чониновским губам, обводит кончиками, царапает твёрдыми ногтями и вдруг несдержанно стонет в тишину, разбавляемую только шумным дыханием Чонина. Чонин думает, что всё это - чистое блядство, потому что его накрывает. Он перехватывает тонкое запястье брюнета, с силой сжимает его, такое хрупкое, нежное, тонкое, в своих звериных руках, грозясь жадно переломить кость. Кёнсу стонет громче, ведомый такой дикостью, и это срывает крышу почище всего на свете. Чонин перекатывается на локти, нависая над тонким телом снизу, и пробует на вкус кожу брюнета. Кёнсу выгибает дугой. Он сталкивает свои бедра с обнаженными чониновскими бёдрами и быстро выдыхает, чтобы снова вдохнуть больше воздуха, заполнить лёгкие. Не захлебнуться. Капли воды падают ему на лицо, стекая по щекам, по вискам, попадают в рот, освежают и с тем же делают мгновения ярче и горячее, пока Чонин смотрит в его огненные, подёрнутые дымкой глаза. Кёнсу захлёбывается буквально, открывает рот, и всё это выглядит так пошло, будто Чонин смотрит качественное порно, будто он сам принимает в этом участие. Блондин клонит голову ближе и ведёт крыльями носа по щекам парня, вдыхает кожу, эмоции, вдыхает всего без остатка, наслаждается и пробует языком на вкус, словно дикий зверь. Чонин автоматически сохраняет в памяти все отблески чёрных глаз напротив, все вдохи через нос от переполняющих чувств. Автоматически удерживает все взмахи пушистых ресниц, проскальзывание горячего языка сквозь губы, прикосновение влажных пальцев брюнета к его бедрам, каждый имитирующий проникновение толчок, каждый стон, каждую эмоцию. Потому что научился, потому что без этого уже никак. Кёнсу улавливает что-то едва проскальзывающе - отчаянное в чониновских действиях, что – то беспредельно тоскливое и печальное, разрушающее, и ему хочется остаться с этим таинственным блондином навсегда в этой кровати, в этих сумерках, погребённый под внешним миром, обособленный, только с ним. Тут. Навсегда. Он прижимает всё свое тело к горячему телу Чонина и просяще скулит, мол, Чонин, давай, влезь мне под кожу, поселись там на бесконечные бесконечности. Останься со мной, просит и Чонин тоже, жадно целуя каждый сантиметр шеи Кёнсу, вдыхая каждый миллиграмм воздуха на коже. Кёнсу раздвигает ноги, открывается, и это - всё для Чонина. Блондин тянется пальцами к резинке боксеров, нежно поглаживает влажнеющую кожу бёдер, огибает подушечками пальцев чуть выпирающие крошечные тазовые косточки парня. Кёнсу стонет каждый раз, как горячие пальцы Чонина касаются его, - всё будто взрывается, кожа исходит удушающе–приятными мурашками, становится как никогда чувствительной. Чонин стягивает боксеры брюнета, обнажая полностью, задыхается от возбуждения. - Это. Не. Честно, - через стоны шепчет Кёнсу, его лицо трогательно розовеет, а влажный язык скользит по сухим губам, смачивая, - Не. Честно, - он зарывает свои пальцы в мокрые чониновские волосы, и вода с них капает ещё сильнее, покрывая худую грудную клетку брюнета лужицами. Кёнсу думает о том, что, ведь это правда не честно - Чонин видел его обнаженным многое количество раз, а Кёнсу сейчас только впервые. Чонин целует Кёнсу в скулу и выдыхает чуть слышно: - Каждый раз говоришь так, - Чонин тихо смеется, и, пропустив вдох кислорода, задыхается, двигает бедрами между бёдер Кёнсу, держит одной рукой его лодыжку, заводит себе за спину и прижимает, толкаясь тазом резче, отчего его плоть сталкивается с влажной плотью Кёнсу. У Кёнсу глаза закатываются и, кажется, ему хорошо настолько, что он видит космос. Созвездия, всё яркое и бесконечное. И они с Чонином одни во всей вселенной. Давай, шепчет Кёнсу, и Чонин неторопливо входит. Он трогает пальцами лицо Кёнсу и нежно гладит кожу, будто защищает, оберегает. Двигается ритмично, растягивая, любит так трепетно и отчаянно, что у Кёнсу грудина разрывается. Он задыхается, тонет, умирает и возрождается в океане этой любви. И любит сам. Они кончают почти одновременно, и это становится символом, становится еще одним поводом того, чтобы думать, что они идеально подходят друг другу. Кёнсу сжимает Чонина глубоко в себе, и чуть не плачет от счастья, от печали, всего общего, смешанного. А Чонин жмётся ближе, мечтая слиться воедино, забраться в самое нутро, в самый центр, поближе к сердцу. Всё меняется с той ночи, и наутро Кёнсу говорит, что всё было превосходно, что он действительно хотел. Чонин улыбается утренней улыбкой нежно и облегчённо, когда понимает, что всё восстановлено, что он исцелён, он снова живёт. А главное – рядом тот, кто нужен больше всего на свете. Они завтракают внизу, ловят встающее солнце губами, руками. Всё расплывается под светом искренней любви, и они чувствуют друг друга, когда под дневным солнцем выходят на задний двор и делают снимки на старую чониновскую камеру. Кёнсу смеётся так заразительно, по – детски, искренне, и Чонин понимает, что он невыносимо скучал. Внутри просыпается страх, когда он смотрит, как Кёнсу неумело делает сэлку, что всё это скоро закончится, но быстро отбрасывает ненужные мысли, приказывая себе наслаждаться мгновением. Он так и поступает, в течение всей недели, когда они занимаются по ночам любовью, когда они гоняют сдутый мяч по выцветшему полю рядом с парковкой, когда они смотрят кулинарные передачи, и Кёнсу клянчит у работников кафе продукты и миски и готовит разные вкусности. Он ловит множество мгновений каждое мгновение. Когда во вторник вечером идёт дождь, они решают посмотреть, кто ещё живёт в отеле. Набравшись смелости, совсем не трусливый Кёнсу обманывает администратора и подсматривает в камеры наблюдения. Оказывается, что каждый номер, исключая их с Чонином комнаты, совершенно пустые. - Это странно, - говорит Кёнсу, когда они поднимаются на крышу и прячутся под навесом. Он хмурит брови и пытается найти в этой ситуации подвох. Он снова думает, что всё это – сон. Галлюцинация, иллюзия, мираж, глюк. - Тут никогда никто не живёт, Кёнсу, - Чонин смотрит на линию фонарей вдоль дороги и жмурит глаза, отчего свет, льющийся из них, превращается в крошечные звёздочки. Дождь размывает реальность частыми крупными каплями, и фонари приобретают нечёткие очертания. Чонин думает, что это похоже на их с Кёнсу любовь – она вроде реальная, но размытая и шаткая. - Кроме меня – постоянного, и тебя – приходящего, больше никто, - Чонин переводит взгляд на непонимающего Кёнсу и берёт его за руку, поддерживает. Кёнсу пугается так отчетливо и неизбежно, что дрожат колени. И он, ошарашенный, вспоминает, как всё это начиналось и чем, вероятно, может закончиться. Он сбегает по лестнице вниз, в свой номер, и прячется там, закрывая дверь на замок. Тёмные стены пугают, а вечерний ливень громко хлещет в стекло, делая атмосферу ещё более мрачной. Кёнсу молится о том, чтобы всё это не было его очередным ночным кошмаром. Залезает, словно маленький ребёнок, под одеяло и прислушивается к посторонним звукам. Тихо. Слышно только, как вода стекает по подоконнику вниз на асфальтированную дорожку на улице. Успокоенный периодичностью дождя, он почти засыпает, когда в дверь неожиданно стучат. Кёнсу бьёт крупная дрожь, он запахивает сильнее одеяло и ведёт себя совершенно противоположным образом – не так, как обычно. - Кёнсу, - почти скулит Чонин под дверью, - Открой, это я, - голос заглушён, и Кёнсу представляет, как Чонин, закрыв в усталости глаза, привалился лбом к двери. Как нервно растрепались его трогательные светлые кудряшки по вискам, а ладони сильно сжаты в кулаки. Кёнсу вдруг становится так невыносимо жаль этого заботливого, очаровательного мужчину, он спрыгивает с кровати, цепляясь ногами за огромное одеяло, чуть не падает, но несётся к двери. Резким движением распахивает её, и Чонин, действительно опёршийся лбом о дверь, едва ли не вваливается в комнату, уставший, пропахший озоном и крепкими сигаретами, улицей и отчаянностью. Кёнсу зарывает пальцы в его влажные волосы и встаёт на мысочки, тянется губами к губам блондина, лишь бы только зацеловать, лишь бы только смыть всю эту ненужную тоску, вырвать с кусками серую печаль и тревогу. Чонин прихватывает края рубашки парня и ведёт холодными ладонями по открытой пояснице, целует так трепетно и нежно, как будто в последний раз, прижимает руками ближе к себе, чтобы только защитить, укрыть, впустить в самое нутро. Дождь за окном стихает, и, словно понимающе, опускает их двоих в щемящую тишину. - Тебе нужно уходить, - голос Чонина пустой и безжизненный, как у призрака. Он шепчет в щёку Кёнсу, немного нагнувшись и обхватив своими большими сильными руками тонкую поясницу брюнета. Кёнсу замирает и смотрит в чёрные глаза напротив. Не может поверить. - Н-нет, Чонин, я не уйду, не надо, - Кёнсу умоляет, но, как бы то ни было, остатками сознания понимает, что это, вероятно, конец. Он гладит своими небольшими ладошками скулы, нос, щёки, губы Чонина и жмётся сильнее, пытаясь защититься от него самого. Чонин непреклонен, и, такое ощущение, будто у него бред, будто он сумасшедший. - Уходи, Кёнсу, - Чонину больно. - Нет, Чонин, я не уйду! - Кёнсу кричит, сжимает свои руки кольцом вокруг чониновской талии. Чонин понимает, что для них нет будущего. Он знает, что есть он – Ким Чонин, навечно застрявший в этой, мать его, временной петле, и есть До Кёнсу, который, так или иначе, всё равно придёт к нему однажды, хмурый и храбрый. У них есть мгновения, но будущего нет. Чонин устал каждый раз начинать всё заново, устал бесконечно любить человека, который забывает его, вспоминая, снова забывает. Он отбрасывает хрупкие руки от себя и отходит на безопасное расстояние от брюнета. Тот шагает к нему, шокированный, такой беззащитный, тонкий, маленький Кёнсу. Его любимый Кёнсу. - Я никуда не уйду, ты понял меня, ублюдок? – Кёнсу истерит, его колотит, внутри всё взрывается вулканом. Ярость, перемешанная с обидой, с пониманием безысходности ситуации, заставляет его глаза слезиться. Он вытирает солёную воду с щёк рукавом худи и шумно хмыкает. Стойко стоит на месте. И Чонин решается на последний шаг. - Я не люблю тебя, Кёнсу. Никогда не любил, - Чонин видит в глазах напротив ясное непонимание, неверие. Ему так больно, больнее, чем самому Кёнсу в этот момент, потому что он единственный, кто уверен в том, что это самая наглая на свете ложь. Он видит, как тухнет Кёнсу, как в его глазах гаснут огни, спина опускается, налегает тенью пустота, и ему больше всего в мире хочется всё исправить. Исправления нет, думает он и выходит из номера, слышит, как разбивается сердце самого любимого в его жизни человека. *** Яркая вывеска отеля гласит «Разбитые сердца». Кёнсу бредёт по ночной пустынной дороге и, горько ухмыляясь свету впереди, думает, что это дохуя иронично.