Услышь меня.

Солнце только начало подниматься, когда я открыла глаза, и я пошла умывать свое заспанное лицо. Еле передвигая ноги и запинаясь, все же дошла до ванной, но услышав крики, побежала наверх. Я застыла возле дверей, молясь о том, чтобы мой слух подвел меня, и это было совсем не то, что я слышала. Снова крик, и я распахиваю дверь, подлетая. Слезы скапливаются в глазах. Я поднимаю маму и кладу на колени, сжимаясь в ком и плача, роняя слезы на алое пятно, расплывающееся в моих глазах. — Я ненавижу тебя! — кричу я, держа маму на руках. — Ненавижу тебя! — кладу ее на пол и толкаю отца в стену, рыдая и ударяя его в грудь руками, пытаясь толкать. Колочу, плачу. — Урод! Скотина! Я убью тебя! — отец кидает меня к стене и пьяно смотрит в глаза. Я отползаю, кричу. А он уходит. Уходит и оставляет меня одну. Совсем.

***

— Эстер! Собирайся, пора идти! — я натягиваю ботинки и убираю волосы назад. День выборов и момент, когда я поменяю все. Когда сотру к черту каждое воспоминание. Каждую боль и горечь своей никчемной жизни. — Эстер! — натягиваю куртку и захлопываю дверь комнаты. Я больше не вернусь. — Не ори, Шерил, — хмыкаю я, оттолкнув сестру. — Выглядишь, как полоумная, — она затыкается, и мы шагаем прочь из дома. Я говорила, что не вернусь сюда? Никогда и ни за что больше. Отец убил мою мать два года назад, и я осталась вместе со своей сестрой Шерил, которая болела бронхиальной астмой и задыхалась каждый чертов час. Меня зовут Эстер Колин Дрим, мне восемнадцать лет, и я ненавижу свою жизнь. Два ненавистных года я ждала этого дня. Знала наперед, что будет и куда я уйду. Проверка склонностей выдала Бесстрашие, а по-другому и быть не могло. Я давно все решила. И если бы по тесту я стала дружелюбной девчонкой в желтом платье, было бы плевать. Я ушла бы в Бесстрашие. Я должна быть там. Шаркая белыми ботинками и придержав дверь сестре, я вошла в светлое помещение. Все мысли смешались. Имена то и дело мелькали, а я лишь ждала своего имени. Ждала, как последнего шанса в жизни, как глотка свежего воздуха. — Шерил Дрим, — оглашают имя сестры, и я впервые за эти часы поднимаю глаза на нее. Каштановые пряди выбиваются из хвоста, а белая до колен юбка слишком часто задирается и обтягивает ее ноги. Блузка выправляется, а сестра оглядывается на меня. Я лишь хмыкаю. Прошло секунд двадцать. — Искренность! — удивлена ли я? Нет. Совсем нет. Ни разу, ни капли. Я любила свою сестру всегда, да и сейчас любила бы наверное, если бы в тот день мое сердце не ссохлось к чертям от ненавистных слез. Шерил садится вперед, ее обнимают ребята, а я морщусь. Я не хочу быть с ними. Не хочу носить эти чертовы белые одежды, дурацкие пепельные волосы до плеч. Не хочу, тошно. — Эстер Дрим, — губы подрагивают. Я спускаюсь и подхожу к чашам. Режу руку, ликуя. Капля алеющей багровой крови капает на горячие угли. — Бесстрашие! — ссохшееся сердце падает в пятки. Я больше не с вами, мои лживые правдолюбы. Я больше не Эстер Дрим. К черту эту сопливую девку. Я ненавижу ее всей своей душонкой.

***

Уже на крыше, усыпанной галькой, я стояла в черных штанах и белой рубашке. Я смотрела вперед и видела, как худощавая отреченная прыгает первой. Умница какая, только подумайте. На самом деле, я люблю людей, очень. Люблю, но не вижу смысла говорить об этом. Вокруг куча ребят. У многих проколы, цветастые волосы и одежда, чума просто, а не зрелище. Подхожу к борту и прыгаю, не слушая чьих-то слов. Без всего. Прыгаю и лечу. О, да. Эти чувства, эмоции, удовольствие. Полет, нереальность, невесомость. — Как тебя зовут? — спрашивает парень с короткой стрижкой и широкими плечами. — Эстер, — отвечаю я, и он говорит, куда идти. Неужели, Господи, неужели.

***

Я шла по коридору. Наступила глубокая ночь, а я не могу уснуть. Голова кипит, все кругом бежит. Я схожу с ума. Темнота, прохлада. Черные штаны, кофта, ботинки. Выжженные пепельные волосы и татуировка на шее, около вены. Я поднимаюсь наверх, на крышу. Забираясь по стене, запрыгивая, отряхивая руки и подходя к самому краю. Смотрю вниз. Я ненавижу свою жизнь? Несомненно. Терпеть ее не могу, до чертиков. А себя саму? Не знаю. Не знаю, кто я, кто люди вокруг. Но знаю точно одно — я нашла свое место. То место, где я буду доживать эту судьбенку. Многое в Бесстрашии поражает меня. Люди, общение, жизнь. Все другое. И это чертовски здорово. Я должна быть тут, я чувствую себя собой именно здесь. Но это ли я? — Какого черта ты тут забыла? — хриплым, прокуренным голосом, разрывая мысли, спрашивает Лидер. Я хмыкаю. Его голос вызывает во мне восхищение и отвращение. Одновременно. — Имеет значение? — язвлю я, даже не повернувшись к нему. Слышу недовольное то ли рычание, то ли мат. Красивый широкоплечий мужчина, сильный, его тело в тату, уши и бровь проколоты. Он черств, силён, привлекателен. — Забыла, с кем говоришь, искренняя? — Эрик хватает мою руку и тянет меня на себя, а потом впечатывает в стену. Мышцы ноют, перед глазами звезды. Искренняя? — Я Бесстрашная, — выплевываю фразу я, смотря в холодные, стальные глаза. Внутри что-то щелкает. Мне нравится сопротивляться ему. — Ты неофит. Ты никто, просто девчонка, — он сильнее сжимает мою руку, кажется, что я слышу хруст костей и пульсацию крови в висках. Все жестко, грубо, по-настоящему. — Противная, слабая девчонка, правдолюбка, врущая себе самой, — шипит он, а я сглатываю слюну и толкаю его, от чего глаза Эрика становятся только злее. — Убери свои руки, — рычу я, но он только ядовито усмехается. — Убери! — ору я, и Эрик придвигает меня, а потом кидает в стену, но к счастью, я удерживаюсь на ногах и смотрю в его глаза. Холодок пробегается по телу, и ветер ерошит короткие выжженные волосы светло-пепельного оттенка, так лучше, так свободнее. — Можешь идти, — говорит он, когда я иду к входу в Бесстрашие, но останавливаюсь и сажусь на край, смотря вниз, плевать на слова. Плевать на указы. Хочу так, хочу. — Пошла вон отсюда! — уже громче говорит он, и я слышу, как его шаг ускоряется. — Швырнуть тебя? — шипит на ухо мужчина, схватив меня за плечо. Мысли вновь заполняют голову. Я смотрю в бездну, вниз и на лестницу около себя. Моя жизнь похожа на эту лестницу… поломанная, ржавые ступени, следы крови, следы горестей. Пустая, никчемная, страшная. Моя жизнь — эта лестница. — Швыряй, — громко и четко отвечаю я, все еще смотря вниз. Он резко поднимает меня и даёт сильную пощечину, от чего горит щека, саднит, начинает пылать. Помню отца, пахнет спиртом, тошно, гадко, пахнет болью. — Заткнула свой рот и пошла в спальню, живо! — орет Эрик, отходя к поездам, но оглядываясь на меня. Виски болят от удара, в глазах туман, все плывет. — Если через минуту ты не спустишься вниз, я швырну тебя прямо под поезд, поняла? — до того громко заорал он, что мне казалось, барабанные перепонки лопнут. Лопнут? И пусть, начихать. — Поняла? — я наигранно кивнула и с чувством полного безразличия к жизни и самой себе плюхнулась спиной вниз, летя и снова заметив эту чертову лестницу. Изломанную, мерзкую, исчезающую. Эта лестница — моя жизнь. Я так часто думала о смерти за эти два года, что это слово совсем не противно мне, ни капли. Свободный полет кажется нескончаемым, вечным. Ощущаю, как предательски и тошно вниз летит слеза. Плачу. Дура, что сказать. А эта лестница все еще перед глазами. Потрепанная. Прогнившая. Кричу. Слышно? плевать. Внизу — бетонный пол. Внизу свобода. Я всегда хотела в бесстрашие. Зачем? Исполнить мечту. За эти два года я так сильно скучаю по маме, так ужасно, невыносимо. Я хочу быть рядом с ней, хочу видеть ее голубые глаза, русые волосы, вечно заплетенные в косу. Я всегда хотела в Бесстрашие. Почему? Я потеряла свой главный страх — смерть. Я не боюсь ничего. Совсем. Ветер шумит, голос хрипнет, глотаю воздух, много, с ума сойти, как много. Тело пронзает такая желанная боль. Я не чувствую ничего, кроме боли. Кроме жжения в каждой части тела, кроме ножей, впивающихся в виски. Пламени, пробивающего тело. Я выгибаюсь и падаю снова. И не кричу. Ни звука больше. Мне хорошо. Чувствую, как губ касается горячая жидкость, запах метала. Кашель, туман, озноб. Тяжелые веки закрываются, и все вспыхивает. Вспыхивает так ярко и ослепительно в первый и последний раз.