Опасная дилемма Драко Малфоя

Когда Джинни Уизли впервые увидела, как Драко Малфой с издёвкой смотрит на Гарри Поттера во Флориш и Блоттс, она подумала, что он отвратительный избалованный ребенок с мордой, как у хорька. Любой, кто ненавидит Гарри — мальчика, которого она любила с одиннадцати лет — должен быть абсолютным порождением Сатаны. Или сыном Люциуса Малфоя, что означало одно и то же, учитывая, как ее отец отзывался о нем всю ее жизнь. И всё же ей тогда показалось, что двенадцатилетний Драко смотрел на неё чуть дольше, чем следовало. Спустя годы она будет думать о том времени, как о прекрасном невинном детстве, о детстве до дневника, до Тома Реддла, до того, как её разум и душа были изломаны. Драко Малфой оставался еще ребенком, не вступившим в подростковый период, когда гормоны влекут его к девчонкам. И всё же его холодно-серые глаза задержались на её веснушчатом лице и огненно-рыжих кудрях так, будто он пытался разгадать загадку, только что заданную ему, — или найти замок к ключу, который носил с собой всю жизнь. С другой стороны его презрение и издевки были в точности такие, как ожидалось. Он был Малфоем, а она — Уизли. Две чистокровные семьи, которые ненавидели друг друга с тех времён, когда норманны только ступили на английскую землю, когда англосаксы впервые высадились на британских берегах, когда друиды встречали рассвет у Стоунхенджа или Авалон уходил под воду. Возможно, ещё с тех пор, как первая рыба выбралась на сушу. Поэтому все происходящее было правильным. Джинни наблюдала за Драко Малфоем, не осознавая этого, когда они учились в Хогвартсе. Ему исполнилось тринадцать, затем четырнадцать, потом пятнадцать. В самом глубоком и темном месте своей души она признавала, что он вырос в красивого парня. Если, конечно, тебе нравятся щуплые хорьки с мерзким характером, — тут же добавляла она про себя. Даже если это высокий, светловолосый хорек с огромными серыми глазами и красивым точеным профилем. Ей, разумеется, нравились совсем другие — прекрасные печальные зеленые глаза. Даже если их обладатель по имени Гарри Поттер её не замечал. Даже если он умудрился назвать её «Дженни» один раз и «Джоан» — дважды за её четвёртый курс. Драко же всегда оставался высокомерным и надменным, холодным и презрительным — а временами откровенно жестоким. Она испытала холодную радость, когда наслала на него летучих мышей на его пятом курсе, и потом с гордостью рассказывала Гарри, как Малфой в панике бросился бежать в кабинет Амбридж. Это доставило ей огромное наслаждение. Она могла точно определить момент, когда все полетело в тартарары, когда пропала точка опоры, и всё, связанное с Драко Малфоем, перестало поддаваться хоть какому-то объяснению. Разумеется, заметить это можно было лишь в том случае, если бы она позволила себе быть честной с самой собой, что случалось очень редко. Впервые после своего шестнадцатого дня рождения Джинни увидела Драко Малфоя в Хогвартс-экспрессе — она шла обратно в купе к гриффиндорцам, а ее сова Пигми Пафф устроился у неё на плече. И тогда ей показалось, что он посмотрел на неё каким-то странным, почти тревожащим взглядом. Будто ожидал, что она обернётся. Что, конечно же, раньше никогда не происходило. Однако на этот раз она что-то увидела в холодном выражении его лица, чего не замечала раньше. Или заметила изменения в нем, которые не было возможности или шанса увидеть прежде. Джинни охватило чувство жалости, которую она быстро подавила, потому что он, прежде всего, был Драко Малфоем – порождением абсолютного зла. Она несколько раз слышала, как Рон, Гарри и Гермиона шептались между собой о том, кем он, возможно, стал тем летом. Но всё это казалось далёким и абстрактным, потому что прямо перед ней стоял мальчик, который выглядел… слишком худым. Настолько худым, что Молли Уизли немедленно накормила бы его галлоном магического молочного коктейля доктора Мопсая (гарантированная прибавка веса 1кг на один стакан!). Он был одет во все черное и выглядел таким бледным. И его серые глаза, казалось, не видели ничего вокруг… кроме нее. Кажется, он наблюдал за ней. Наблюдал за ней весь год. И именно тогда всё и началось. Всё то, что не имело ни малейшего смысла, когда речь заходила о Драко Малфое.

***

Когда Филч, сияя злорадством, буквально втащил Драко на рождественскую вечеринку Слагхорна, взгляд Драко сразу же метнулся к Джинни, стоявшей у двери. Она резко обернулась к нему, как будто он потянул за невидимую ниточку. Она не знала, почему так поступила. Он тут же отвёл глаза — резко, почти болезненно — вниз, и в этом движении было что-то вроде стыда. — Не смей так смотреть на меня, Уизли, — прошипел он, но его голос звучал так, словно он сейчас сорвётся. Спустя несколько часов она увидела его в безлюдном коридоре. Он замер и посмотрел на нее тем же взглядом, что и в поезде, только на этот раз она не смогла понять, что он значит. Он отвернулся — и ушёл, почти бегом, словно спасаясь. В тот год она вычислила, что он проскальзывает в Выручай-комнату в одиночку, так же, как она. Разница была в том, что она думала, что у него была такая же причина, как у нее: сбросить с себя всё это — ожидания, роли, чужие представления. Стать кем-то другим. Хотя бы на время. Она узнала настоящую причину слишком поздно. Джинни провела очень много времени, убеждая себя, что именно это является причиной, по которой она почти поцеловала его за два дня до того, как он впустил Упивающихся смертью в школу. Она замешкалась перед гобеленом с единорогом, пытаясь определиться, хочет она войти или нет, но вдруг услышала всхлипывания. Она поняла, что это он. Когда она вошла внутрь, то увидела Драко плачущим с мертвой птицей в руках. Она гладила его по голове, вытирая мокрые дорожки слез, он положил голову ей на грудь, затем посмотрел на нее и она почти поцеловала его. Вот так просто. Хотя это было совсем непросто, потому что Драко отстранился от нее первым, а не наоборот, он смотрел на нее с ужасом в глазах. — М… Джинни? Она не могла смотреть ему в глаза и выбежала из комнаты. Она была так близка к тому, чтобы поцеловать Драко Малфоя и, если бы он не остановил ее, она сделала бы это. И кто знает, что еще могло произойти? Из-за этого недопоцелуя она чувствовала себя чужой самой себе. Это была причина, по которой она поцеловала Гарри Поттера в Выручай-комнате спустя несколько часов, в том же самом месте, где она почти поцеловалась с Драко. Она убеждала себя, что любит Гарри. Что всегда любила с тех пор, как впервые услышала его имя, с тех пор, как увидела его вживую. Если она сможет вспомнить, почему это чувство казалось таким важным, таким правильным, — всё встанет на свои места. Но это совсем не сработало. Посреди ночи Джинни тихо прокралась в больничное крыло и остановилась у кровати Драко. Она долго смотрела на него, пока он спал, будучи уверенной, что он никогда об этом не узнает. В этом бледном, неподвижном лице было что-то пугающе знакомое — так мог бы выглядеть один из её братьев, потерянный, сломленный, с чужими, серебряными волосами. И тогда она, наконец, позволила себе признать, что чувствует. Ей было жаль Драко. Вот почему она попыталась защитить его, когда никто не пошевелил и пальцем. Девушка была уверена, Гермиона и Рон не одобряли того, что сделал Гарри. Но они сидели кружком вокруг него, уставившись в стену в гриффиндорской гостиной, после того, как Гарри чуть не убил Драко Малфоя заклинанием из учебника по зельями принца-полукровки. Она потащила Гарри в Выручай-комнату и закинула учебник в самую ее глубь, где, как ей было известно, его никогда бы не нашли. Если бы она не сделала этого, Гарри мог попытаться сделать это еще раз, а Драко больше никогда не был бы в безопасности. Никто, ни один человек больше не говорил о Драко и не пытался его защитить, или хотя бы наказать Гарри за то, что он сделал. Джинни чувствовала в душе, что это неправильно, чудовищно неправильно. Она старалась не думать об этом слишком долго, но где-то внутри уже пустило корни тёмное, тяжёлое чувство — гнев, от которого невозможно было избавиться. Она наклонилась и поцеловала его в лоб, сама толком не понимая зачем. Она была почти уверена, что он даже не почувствовал этого прикосновения. "Это просто сестринский поцелуй", — убеждала она себя снова и снова. Его левая рука резко дернулась, как будто он пытался дотянуться до чего-то или кого-то невидимого. Кроме Джинни в комнате никого не было. Он выглядел таким одиноким, потерянным, ранимым, но его лицо было таким красивым в лунном свете, льющимся из окна, что Джинни подумала, что не выдержит больше смотреть на него. Сама не осознавая, она провела рукой по его щеке. Он немного пошевелился во сне, она застыла от неожиданности. — М… ма, — невнятно произнёс он. «Он зовет свою маму?» — подумала Джинни. С трудом верилось, что кто-то мог называть элегантную, холодную Нарциссу Малфой просто «мамой». Она еще несколько минут вслушивалась, но он больше ничего не сказал. Вдруг она услышала какое-то шуршание и испугалась, что это мадам Помфри вернулась с каким-нибудь зельем. Она не хотела быть застигнутой у кровати Драко Малфоя! Она вернулась обратно в гриффиндорскую комнату для девочек, но ей потребовалось некоторое время, чтобы уснуть. А когда всё же уснула, ей приснилось, что она лежит рядом с ним на узкой больничной кровати, прижимаясь к нему, и он обнимает её. Остаток сна заставил ее краснеть, только вспоминая о нем. Ей потребовалось несколько минут наедине с собой, чтобы достичь удовольствия, надеясь, что заглушающее заклятье над ее балдахином работало. На следующий день вся школа узнала, чем на самом деле занимался Драко Малфой весь год в Выручай-комнате. Джинни могла ненавидеть его теперь с чистой совестью, и она убедила себя, что ненависть будет полной и абсолютной. Спустя год, в ночь после финальной битвы, её семья остановилась в одной из гостевых спален заброшенной башни Хогвартса. Джинни не могла уснуть и бродила по коридорам, не находя себе места. Когда она увидела Драко, это не стало неожиданностью — скорее, чем-то неизбежным. Он стоял в конце коридора, лунный свет освещал его серебряные волосы, его лицо оставалось в тени. — Что, чёрт возьми, тебе нужно? — резко спросила она. — Я не знаю, — произнес он. Он подошел ближе к ней, пока его лицо не осветилось лунным светом. — Я не хочу с тобой разговаривать. — Конечно, не хочешь. — Я хочу, чтобы ты держался от меня подальше. — Ма…. — он закусил губу. — Джинни… Он поднял руку и коснулся её щеки. Она застыла, не в силах пошевелиться. Его кожа была горячей — почти обжигающей. И в тот момент, когда он коснулся её, Джинни вдруг почувствовала, как проваливается во что-то странное — сладкое и пугающее одновременно. В то, от чего невозможно было защититься. Рукав его мантии задрался, открыв извивающуюся ужасную метку на его левом предплечье. Темная метка Упивающегося смерти. Фред погиб из-за них… Из-за людей, у которых она была… Из-за Волдеморта, который отметил их ею… Драко стоял на коленях перед ним и принял метку. Она дала ему пощечину наотмашь. Он отшатнулся. Затем повернулся и ушел. Теперь все стало понятно. Он был слизеринцем, Упивающимся смертью, Малфоем, он воевал на проигравшей стороне. Она была гриффиндоркой, вся ее семья состояла в Ордене, ее фамилия была Уизли, она была на стороне победителей. Она дала ему пощечину. Все это имело смысл. В течение следующих двух лет Драко Малфой не появлялся в ее жизни. Иногда до неё доходили обрывки новостей — всегда косвенные, всегда связанные с другими Пожирателями смерти. Кого-то отправили в Азкабан, кто-то покончил с собой, кто-то уехал с семьёй на северо-запад страны. Примерно через шесть месяцев после окончания войны она узнала, что Люциус Малфой умер. Ее первой реакцией была радость. Она презирала этого мужчину, как и должна была. Не только из-за того, что он подсунул ей дневник Тома Реддла, что привело ее в Тайную комнату, этому чувству не было названия, это чувство делало ее совершенно больной. — Надеюсь, все Упивающиеся смертью скоро умрут, — сказала она своей матери, когда они прочитали эту новость в «Ежедневном Пророке», Молли Уизли сухо кивнула. — Я сомневаюсь, что они смогут приспособиться к нынешнему волшебному миру, — сказала Молли, — даже надеюсь, что они не смогут, и будут все истреблены. «Мама стала такой жесткой, — подумала Джинни, — иногда такой холодной». Её невольно передёрнуло. Конечно, это было нормально — после всего, что произошло, люди меняются. Она сама себе это повторяла, почти убеждала. Но затем перед глазами всплыло бледное, измождённое лицо Драко, его рука на её щеке в том коридоре — и она вдруг поняла, что не знает, что чувствует при мысли о том, что он потерял отца. Жизнь закрутилась с прежней силой — будто кто-то щёлкнул выключателем, и она снова оказалась внутри привычного, шумного потока. Иногда Джинни казалось, что ее жизнь с одиннадцати до почти шестнадцати лет была наполнена таким количеством драмы, что хватит на все оставшиеся годы. В ее жизни была продуктивная и приносящая удовольствие работа, чудесные друзья, простые веселые радости. Она развивала свой художественный талант, работала младшим дизайнером в небольшой студии, жила в маггловской части Лондона и окружала себя людьми, с которыми было легко. В целом её жизнь была насыщенной и вполне удовлетворяющей. С одной оговоркой: она отчаянно хотела секса. Не абстрактного, не романтизированного — а настоящего, яркого, головокружительного, такого, о котором не пишут в приличных книгах. В какой-то момент Джинни пришла к выводу, что всё дело в своеобразном «проклятии воздержания», наложенном мамиными наставлениями о том, как важно «сохранить себя до брачной ночи». Эти слова, казалось, обрели собственную волю и теперь существовали где-то внутри неё, саботируя каждую попытку добраться хотя бы до какого-нибудь чувственного удовольствия — счастливого или нет. Иногда ей даже казалось, что за этим стоит целый заговор, цель которого — сохранить её девственность навсегда. Долгое время ей казалось, что Драко Малфой каким-то образом причастен к этому, иначе как объяснить, что она начала видеть его снова время от времени. Конечно, был еще Гарри Поттер. Кажется, он всегда был в ее жизни. Он был Избранным — но для Джинни это значило куда больше, чем просто «спаситель волшебного мира». Для неё он был первой любовью. Самой чистой. Самой сильной. Такой, ради которой она когда-то, в одиннадцать лет, дала почти торжественное обещание сохранить себя до их первой брачной ночи — белые простыни, кровать с балдахином и всё остальное. В те годы это казалось идеальным планом. К четырнадцати всё стало несколько… сложнее. Она успела пообниматься с Майклом Корнером, в пятнадцать Дин Томас зашёл чуть дальше, чем следовало, но вовремя остановился. Именно тогда Джинни начала подозревать, что с её либидо всё в полном порядке — и, возможно, ждать свадьбы она не собирается. Тем не менее, даже пересмотренный план её «великой любви» по-прежнему включал Гарри, их двоих, желающих только друг друга и находящих удовлетворение исключительно друг в друге. Во время шестого и седьмого курса в Хогвартсе Джинни провела много ночей, ворочаясь в узкой кровати. И еще больше времени ей потребовалось на изучение более мощного заглушающего заклинания, надеясь, что никто не услышит ее стонов в три часа ночи (она до сих пор думала, что некоторые гриффиндорки посмеивались над ней в дневное время). Но больше всего ее беспокоило, что Гарри никогда не являлся ей в таких фантазиях, которые доводили ее до вершин блаженства. Также она не хотела думать о том, кто постоянно являлся к ней во сне: мальчике с серебряными волосами и серыми глазами в лунном свете, протягивающем руку к ней. В полудреме она легко доводила себя до оргазма, предпочитая думать утром, что все это было сном. Особенно неловко это было в те ночи, когда она оставалась у Гарри. Например, в конце седьмого курса, когда она уснула у него в квартире — на диване в гостиной, из осторожности: мать могла узнать, где она, и устроить разнос. И всё же её больше волновало другое. Она боялась, что Гарри мог услышать, чьё имя она произнесла во сне. И это было не его имя. После своего дня рождения в августе Джинни решила, что больше не будет ждать ни дня, чтобы переспать с Гарри, ведь он — ее единственная настоящая любовь. Мерлин, ей восемнадцать лет! Судя по тому, что она чувствовала сексуальный интерес с тринадцати или, по крайней мере, с того момента, как нашла журнал для взрослых Фреда и Джорджа со статьей о способах мужской мастурбации и думала, как применить полученные знания к женской анатомии. Стало понятно, что девушка созрела, как говорится. Они с Гарри договорились встретиться в его квартире в Лондоне, потому что он жил один. Джинни снимала квартиру с Луной Лавгуд, которая была очень любопытной. Она даже хотела одолжить ключи от квартиры Колина Криви, так как думала, что тот неделю будет в отпуске на Файер Айланде, а у него была очень миленькая квартира, но оказалось, что она ошиблась. Джинни мысленно отметила, что стоит всё-таки найти Колину девушку: он был отличным другом, прекрасным компаньоном для походов по магазинам, варил ей куриный суп, когда она болела, и всегда давал толковые советы по поводу причёсок. Но все пошло не по плану с самого начала.