Дети любят по-настоящему

РОV Саша       На уроке рисования каждый может расслабиться и выкинуть из головы назойливые математические формулы и правила правописания из учебника русского языка. Вот и сейчас, рисуя на мольберте "Классическую лошадь" с натуры - небольшой гипсовой лошадиной головы - я получаю истинное удовольствие. Ровные, тонкие линии ложаться на бумагу и образуют изгибы лошадиной головы, острые кончики ушей, пряди гривы, волнистые и прозрачные, глаза с маленькими бликами, такие печальные и задумчивые. О чём думает лошадь на рисунке? Возможно, о том же, что и я - следующим у нас немецкий и я обязательно получу двойку из-за не сделанного домашнего задания. Хотя, лошадь ведь не учится в школе, может, просто она сочувствует мне?       - Хорошо! - прозвучал над головой голос учителя рисования - Бориса Фёдоровича, которого по-просту называли Бaрфед. - У тебя талант!       - Спасибо! - скромно сказала я, едва не начав краснеть.       - Почему я так не могу? - вдруг насупился Генка, сидящий неподалёку от меня. Осмотрев взглядом художника его работу, я отметила, что получалось у него неважно.       - Просто у тебя руки из другого места ростут! - выкрикнул Бяшка из другого конца кабинета.       - Тишина! - Борфед постучал по мальберту пальцем и обратил внимание на Мишину работу. Что такого он там увидел, я не обратила внимания, лишь вернулась к своему рисунку. Краем глаза невольно заметила, что Генка показал Бяшке кулак. Он никогда не отличался вежливостью в отношении со сверстниками, как в Ревске, так и здесь, в Москве.       Я - двоюродная сестра его лучшего друга - Миши Полякова. С братом мы познакомились в Ревске по приезду его к бабушке. Мой папа - родной брат Мишиного отца - погиб на войне, а мать умерла родами. Мишина мама поступила очень великодушно, забрав меня вместе с ними в Москву. Там, в эшелоне, я впервые увидела Генку, когда он прятался под вагоном. Вначале он меня недолюбливал, а потом привык, стал немного мягче и уклончивее. А когда я нечаянно подслушала их с Мишей и Славкой разговор о кортике, ему и вовсе пришлось подружиться со мной - уж знал, какая я мстительная. Позже принудительная дружба стала настоящей и сложные отношения с Генкой стали довольно таки тёплыми, хотя он до сих пор любит подразнить меня, как вот сейчас Кита:       - Кит, а Кит?       - Чего?       - Ты из какого океана?       Глупо - Китов давно привык к этому, а Генка никак не успокоится. Плюнув разок жеваной бумагой в гладко причёсанный затылок, он наконец присмирел - к Китову подошёл Барфед и с недоумением посмотрел на измученное тощее животное с впалыми глазами на рисунке Кита.       - Вам, Китов, нужно больше интересоваться живописью, а вы ничем не интересуетесь! - заметил учитель рисования. - Ну-ка, назовите мне великих художников, которых вы знаете!       Конечно, Кит никого из великих художников не знал и лишь беспомощно засопел носом. Генка лукаво подмигнул мне и подсказал:       - Репин!       Ой, неспроста это он, задумал что то... Не доведут его до добра шутки, но разве этот послушает, тем-более, меня, девчонку, Сашку Полякову?       Кит повторил за Генкой, ожидая отделаться одним ответом, но Барфед не так прост:       - Правильно, а какие картины Репина вы знаете?       - "Иван Грозный убивает своего сына"! - снова подсказал Генка и несчастный Кит эхом повторил - что ему оставалось?!       - Хорошо, - сказал Борис Федотович, отходя от его мольберта. - Вспоминайте, вспоминайте...       Кит снова ждал подсказки и, получив её снова от Генки, провозгласил на весь класс:       - Романенко нарисовал лошадь!       Класс взорвался смехом, правда, я не поняла, в чём дело и не последовала примеру других. Барфед показался мне таким растеряным, что мне даже стало его жаль.       - Что? Что вы сказали?       - Что он нарисовал лошадь, - повторил несчастный Кит.       - Кто - он?       - Ну... Этот... Как его... Романенко! - сказал Китов и мне уже стало не на шутку обидно за Бориса Федотовича. Генка ржал, как конь с натуры, хватаясь за живот. Так и захотелось сейчас дать ему подзатыльник!       Барфед побагровел, бросил на стол мел, который держал в руке и вышел из класса. Смех в классе умолк, да и Генка тоже успокоился и с поумневшим видом посмотрел учителю вслед.       - Не знал я, что он Романенко, я думал, Барфед, ну и Барфед! - пробурчал смущённый Кит, чувствуя себя виноватым за то, что повёлся на Генкину подсказку.       - Я думал! - передразнил его Генка. - Я просто так это сказал, а ты повторяешь, как попугай! Привык на подсказках выезжать! Теперь не выдавай, сам выворачивайся!       Я ненавидела, когда за чей то поступок нёс ответственность другой, сыгравший роль несчастной жертвы-исполнителя. Нет, я не борец за справедливость, но надо поставить Генку на место.       - Это подло! - заявила я, привстав из-за мольберта. Генка в недоумении обернулся на меня. Его большие ясные глаза округлились, как стеклянные шарики. Он пригласил рукой белёсые вихры и решительно подошёл ко мне вплотную. С ростом ему так же, как и мне, не очень то повезло - мальчик был на пару сантиметров выше меня, но не внушал никакого страха - это же Генка! Чего его бояться?       - Чего? - грубо спросил он, засунув руки в карманы не смотря на то, что был пионером*.       - Чего слышал! - я схватила его за нос и немного оттолкнула - нечего меня пугать! Не из пугливых! - Ты должен извиниться перед Борисом Федотовичем!       - Ещё чего! - протянул Генка. - Я тут ни при чём! Кит сам виноват - как повторюха- муха!       - В таком случае, ты не лучше Стоцкого! - я сложила руки на груди и посмотрела в его глаза. В них читался некий... Испуг? Ещё что? Генка никогда ничего не боялся, а меня - тем более! Мишина мама говорит, что я очень похожа на брата - такие-же тёмно-карие глаза, каштановые волосы... А Мишиного взгляда боялись многие. Неужели, я тоже так могу?       Внезапно дверь отворилась и вошёл директор школы - Алексей Иваныч. Все бросились по местам, даже Генка, который, казалось, врос в пол.       - Я не знал за Китовым склонности к шуткам, я думал, что его интересы лежат в несколько иной плоскости, - директор обводил класс неприязненым взглядом. - Видимо, по мнению Китова Борис Федотович не стал великим художником из-за его бесталанности...       Это была долгая и поучительная речь о том, как наш Барфед открыл художественную школу для детей рабочих, о том, как он нёс искусство в народ, бросал первое зерно на ниву таланта... В каждом из нас проснулись уважение к этому человеку, да такое, что и у меня больше язык не повернётся назвать его Барфедом. Генка, казалось, слушал внимательнее всех, но это не могло быть правдой - просто он очень хороший актёришко, этот Генка... Мы и не заметили, как Борис Федотович вошёл в кабинет и получил распоряжение продолжать урок. Я всё заинтересовано смотрела на Генку - извиниться или нет? Нет, не извинится - совести у него с гулькин нос, да и та спит непробудным сном. Нет, не извинится... Внезапно он сам посмотрел на меня - какими-то невинными, почти щенячьими глазами. Он сам на себя не походил и лишь кивнула головой: "Что?". Генка помотал головой: "Ничего!", мол, и, неожиданно поднявшись с места, подошёл к Борису Федотовичу и, виновато опустив голову, сказал:       - Борис Федотович, извините меня, пожалуйста, это я подсказал Китову!       Передо мной стоял не Генка, а кто-то другой, всегда отвечающий за свои поступки. А я уж думала, мои скромные надежды на пробуждение его совести не оправдаются. Учитель посмотрел на него, усмехнувшись, и сказал:       - Значит, и Киты попадаются на удочку!       Простил, значит. Класс негромко рассмеялся, а Генка гордо посмотрел на меня, мол, "Видала? Никакой я не Юра Стоцкий!". Раньше он так себя не вёл... Ну, а что я ожидала - все-таки, все меняются, а Генка то с чего будет исключением? Издав тихий смешок, я стала собираться, ведь звонок, который никто не заметил, уже прозвенел, оповестив об окончании урока. Вспомнив о предстоящем немецком, я тихонько ускользнула в коридор, дабы сделать хоть что-нибудь из чёртова домашнего задания.