Когда самые стойкие сдаются.

- Хён, а давай потрахаемся? Чимин всё ещё пьяненько хихикает, когда до него доходит смысл сказанного, глаза из игривых щёлок превращаются в круглые блюдца: - Ты… Ты чего это, совсем? - Ну, а что такого, хёны же трахаются! Чим разворачивается слишком резко, дёргает ногой задевая пустую бутыль из под вина, которое они распили на двоих несколькими минутами ранее, зелёное стекло бликует в неярком свете искусственного освещения и катится к самой стене, стукаясь о плинтус с тихим щелчком: - Ну, да… Но как? - Как-как, мы разденемся, начнём целоваться, а потом, - Чонгук неловко шарит рукой в кармане домашних штанов и извлекает на свет маленький персикового цвета тюбик, - я тебя растяну хорошенечко, - на это Чимин сдавленно пищит и утыкается Чонгуку куда-то в шею. – Прямо пальцами в дырочку твою, хён. - Я же через неё какаю, Чонгукки, ты в курсе хоть? - Ну и что, я видел, в этом… В фильме видел, можно презерватив на пальцы… - У тебя презерватив есть? - А у тебя нет? - Откуда? - Блин… Да ничего страшного, хён, потом же помыть можно. Ну, вот, я тебя пальчиками, а ты там такой горячий и тугой… - Ты что фанфики читать опять начал? - Не читаю я, хён! – Чимин снова хихикает и прижимается ближе, обнимая младшего за талию. – Ты мне весь настрой сбиваешь. - Вот и славно! – елозит влажными губами по шее. – Я спать. И спит же, сопит ровно, сладко. Такого не потрахаешь, такого хочется взять на ручки, уложить в постельку и в лобик на ночь поцеловать, что Чон Чонгук и делает. Затем он зло шипит на бутылку из под дорогого вина, пока прячет её на дно сумки со старым шмотьём (чтобы хёны не узнали) и тоже отправляется спать. Розово-бежевый тюбик так и остаётся на полу в общей гостиной, но на утро исчезает бесследно и только потирающий руки Тэхён, следующий за Хосоком по пятам, очевидно, что-то об этом знает. *** Чонгук заебался, в переносном смысле этого слова, а хотелось бы в прямом. Чимин такой классный, господи, такой классный, и как же хочется его… Ему… В него…ох… За три месяца «отношений» они дрочили друг другу раза четыре, считая самый первый, и всё. Дальше только поцелуи. Но поцелуи с Чимином – это кромешный, тотальный пиздец. Когда он отлипает от Чонгука и уходит к себе в спальню неуверенной походкой, у того чуть ли по лбу не бьёт. Стояк железобетонный…. Задница хёна обтянута шортами, он передвигает своими голыми мягкими ляжками и уходит. Сука! Чимин сладкий и яркий медвежонок, а ещё он сияющая блядь… Чонгук ходит за ним хвостиком и только что в слух не говорит «хён, ну дай». Хён не даёт. Это такая проблема, которую даже обсудить не с кем. Чонгук знает, что даже Тэхёну его хён иногда даёт, что уж говорить про Юнги, а вот его, его собственный хён – динамо. Ходить следом за Чимином, строить умильные рожицы, оголять торс во время дэнс-практик оказывается так же эффективно, как биться грудью о бетонную стену, в попытках пробить её… Результата нет. Кроме дрочки в шкафу подсобки. Чонгук пытается соблазнить Пака, а в итоге яростно наяривает в тесном, тёмном помещении, потому что чёртов, дурацкий Чимин танцует и… И всё. Ему и делать-то особо ничего не надо, чтобы младший его хотел. *** Чимин стоит кверху попой, ищет что-то в своём шкафу, пыхтит недовольно. Чонгук не может пройти мимо, пристраивается сзади и ох… Чимин дёргается так замечательно, шоркает своей попочкой: - Хён, дай, а? - Что прямо сейчас? – испуганно спрашивает старший. – Здесь прямо? Голос его дрожит, а Чонгук вжимается и вжимается стояком между булок: - Ох, хён… - Вы тут чё? – Хосок заходит вообще не вовремя, заходит и падает на свою кровать, и замолкает, притворяется, что спит. Козлячий Хосок. Но счастливый Чимин. *** Чонгуку кажется, что Чимин его избегает. Стоит им остаться наедине, как он тут же испаряется в неизвестном направлении, Чонгук поначалу злится, а потом начинает думать. Думает недолго, но продуктивно, делает очевидные выводы и все попытки зажать хёна прекращает. Разговоров об отношениях, у них как таковых не было, каждая дрочка была спровоцирована младшим. Он просто Чимину не нужен, а то, что было… ну да… Чимин маленький и живой, как он мог не поддаться. Чонгук делает выводы, он вспыльчивый, но не тупой. Нет. «Прости меня, я всё понял, хён» На экране телефона мигает курсор и Гук думает, что бы такое ещё дописать? Может, смайлик какой? Или может… А потом он представляет, что не сможет больше подойти к Чимину, не сможет сжать в ладонях крошечные пальчики, обнять за узкую талию, прижать мягонького, тёплого к себе… и чего-то так тошно становится. Гук вздыхает и отправляет сообщение прямо так, без смайликов. Ладно, если хён так хочет, Чонгук готов. Он сильный, он справится. *** Чонгук просыпается от того, что кто-то забирается к нему под одеяло, он замирает, зажмуривается, всё это немножко крипово, и когда над ухом раздаётся «Ой» высоким шёпотом, Гук пугается ещё больше. Это определённо Чимин, Чимин который пыхтит рядом надсадно, пытается сдвинуть младшего к стенке, а потом и вовсе ложится сверху, но ёрзать не перестаёт. - Чимин? Тело на нём замирает, а потом выдыхает шумно и всё становится ясно. Алкоголь. - Я соскучился… - дышит, дышит, дышит прямо в шею, где венка, за ухом, оёй. – Чонгукки, прости, что бегал от тебя, - ладошки, маленькие тёплые на щеках. – Я испугался, знаешь... Мне ведь кроме тебя, никто не нужен, Куки, но это страшно, понимаешь? – грудь тисками сжимает, от нежности, от сладости губ, от того, что это маленькое, лёгкое, нежное – только его, только к нему тянется, только с ним быть хочет. И Чонгук думает, что не надо ему никакого секса, пусть так будет, лишь бы рядом, лишь бы не убегал больше, не прятался. Через минуту, Гук осознаёт, что погорячился, потому что мало того, что хён по нему ужиком ёрзает, так ещё и целует, господи, целует так, как только он умеет – сладко, горячо, слегка болезненно. Гук с собой ничего не может поделать, ничегошеньки, он бы хотел, но ладошки уже на полной заднице, сжимают мягкие, сочные полупопия, Чимин стонет ему в губы и у Чонгука встаёт, встаёт каменно. Чимин на нём снова ёрзает, а потом ойкает и замирает: - Что… Сейчас, да? - Если ты не хочешь, хён, - а сам держится за зад как за последнюю надежду, пальцы разжать совершенно не в силах. – Ты можешь уйти, - говорит он, пока его рука ложится на поясницу и прижимает так, что Чимину дышать тяжело. – Я ведь не могу тебя заставлять, Чимини, - шёпотом на ушко, вторая ладонь ныряет под резинку шорт и боксеров, а палец скользит по расщелине. – Хён… Чимин чуть разводит ноги, напрягается на секунду, затем со стоном роняет голову на гуково плечо и всхлипывает – палец нажимает на проход, словно пробует, оглаживает, щупает: - Хён… Чимин послушно приподнимается, шорты с бельём летят на пол, гуковы штаны следом: - Ложись, хён… Чимин ложится сверху, согнутые в коленях ноги разъезжаются по бокам, Чонгук губами, куда-то в район ключиц упирается, а палец… Палец его там. Там и правда горячо и тесно, как и пишут: - Надо смазку, хён… Чимин мотает головой, да, если они сейчас разъединятся, то всё это волшебство пропадёт, а потому Чонгук встаёт вместе с хёном, даже палец не достаёт поначалу, неловко тянется к сумке в углу, шебуршит какой-то плёнкой, Чимин оборачивается и зажимает рот ладонью – Чонгук достаёт пять персиковых баночек, замотанных в одну упаковку: - Там акция была, - смущённо бормочет младший. – Вот я и… Со смазкой легче, и плевать, что Гук кажется переборщил, потому что его собственный член так сладко трётся между булочек полностью перепачканный в ароматном геле, скользко и легко, пока сам он орудует двумя пальцами в горячей дырочке, Чимин молчит, сопит, вздрагивает иногда, выдыхает шумно… А потом вдруг как-то булькает и выгибается: - Это что ты там? Что это? Чонгук довольно улыбается, зацеловывает щёки, но молчит, продолжает, сосредоточенно сводит брови, расплывается в улыбке, когда его маленький хёни снова дёргается и сжимается там на секунду: - Ох, Гукки… Это «Ох, Гукки» - как красная тряпка. Одновременно нежно, ласково, но страстно и с желанием. «Ох, Гукки», Чонгук готов всё отдать, лишь бы рядом был Чимин и говорил иногда такое, как сейчас, когда Чонгук аккуратно толкается внутрь, поглаживая круглую попочку. Так неудобно, но так, он знает, читал, он не сможет войти на всю длину, лишь чуть-чуть, но это всё равно охуенно. Проход туго расходится, плотно, немного больно сжимая головку и треть ствола – как же охуенно. Чимин сопит в плечо, Чонгук знает, что ему сейчас как минимум неприятно, но толкается ещё чуть-чуть – не может сдержаться: - Прости, прости, Чимини… Мой Чимини… - целует щёки, шею, подбородок, елозит ладошками по спине и ягодицам. – В следующий раз будет лучше, обещаю, прости, прости меня, - его затыкают настойчивые губы, такие сладкие, аппетитные, любимые. И вот сейчас, в этот момент, Чонгук абсолютно счастлив. Счастлив настолько, что даже не верится. *** Джин сонно трёт глаза, вглядываясь в экран телефона, шторы на окне гостиничного номера раздвинуты, а потому яркий утренний свет буквально ослепляет его: - Что за хуйня? – он вчитывается в сообщение, которое пришло ещё вечером, но ему, мягко говоря, было некогда, когда настойчивые руки тянут его за плечи и он плюхается головой на плоский живот. - Чего там? – Джин поворачивает голову, улыбается, созерцая гладкий лобок и полунапряжённый член. - Да, Чонгук просит прощения и говорит, что всё понял... - Вспоминай, может он тебе что-то сделал… - Они все мне сделали, пофиг, - он цепляет ствол пальцами и приближает губы к головке. – Жрать хочу, а ты такой аппетитный, Ли Джехван…