Чу - значит чужой?

Глава 27. Посвящается популярнейшему как в Камии, так и за её пределами стихотворцу, упоминаемому в тексте. Эпиграф к главе написан eingluyck1! *** Лежала шпилька на трюмо, он это очень точно помнил… К утру – исчезла… Вот дерьмо!! Стащили её мыши что ли? Опять проклятый воротник, и лишь корсет ласкает душу… Как государство сохранить - есть планов грандиозных куча. Ничейный Хёльд к рукам прибрать, чтоб можно было процветать! И князь эльфийский… Что за бред?! Да сдался он ему сто лет! *** Яйцо, младенец, или взрослый – Для Матери сомнений нет, И даже забияка рослый – Её дитя. Пусть сотни лет Уже минуло прочь с рожденья, Мать беспокоится опять. Куда дитя без разуменья Сбежало вновь? Вся в этом Мать. А вдруг упал малыш и плачет? Пусть даже он - уж старый дед, Не может думать Мать иначе, Всегда отгородит от бед… Эта глава полностью написана swet lana! *** Тариния. Замок Тианзур. Лианель проснулся, как всегда, с первыми лучами солнца. Ночь он провел неважно: долго не мог уснуть, снедаемый переживаниями о надежности охраны внешних ворот, перешедшей на время пребывания монарха в замке к подопечным капитана Бенвито; когда же, наконец, уснул, тут же пред его очи явился несносный эльфийский князь. Даже в сон просочился, назойливый прилипала! В общем, встал жрец разбитым и, быстро умывшись и выполнив несколько физических упражнений, начал спешно облачаться в ненавистные одеяния, не забыв, конечно, надеть под них корсет – свою тайную ухмылку жреческим канонам. И тут его ждало новое разочарование – куда-то запропастилась та единственная подходящая шпилька, которую он давно уже приспособил для продевания невыносимо мелких пуговок в немыслимо тугие петельки на его персональном проклятии – воротнике Верховного Жреца Луаны. Вечером, точно помнил, лежала на трюмо, а к утру – исчезла… Мыши у них тут, что ли, водятся… Кое-как расправившись с пуговицами и придирчиво осмотрев себя в зеркале, Лианель первым делом отправился на поиски начальника королевской стражи. Он знал, что Теодора разместили на третьем этаже замка, но искать там даже не подумал – тот умудрялся вставать ещё раньше него, завзятого жаворонка! Иногда складывалось такое впечатление, что капитан не спит вообще: в любое время дня и ночи его можно было встретить то обходящим посты, то тренирующим гвардейцев, то проверяющим прицелы у арбалетов, то присматривающим за кузнецом, подковывающим лошадей из королевских конюшен… то зажимающим в тёмном углу пышногрудую девицу, то тискающим там же смазливого парнишку. Отправить к нему слугу с приказом явиться самому у жреца тоже не возникло даже мысли: он не относился к Бенвито, как к слуге, скорее – как к ровне. Может быть, потому, что оба были независимыми и гордыми… Или потому, что капитан с первых дней начал явно выделяться на фоне придворных лизоблюдов и лентяев простотой нрава, грубоватой прямолинейностью, ответственным отношением к своему делу, искренней заботой о солдатах. А, может, потому ещё, что жрец на первой аудиенции разглядел у него на шее, на вощёном шнуре, приметный тяжёлый амулет из червлёного серебра в форме якоря, покрытого замысловатым плетением узоров… Еще подростком де Маджистро, всё своё свободное время проводя в богатейшей библиотеке ордена, случайно наткнулся на старинный манускрипт о геральдических знаках Равии, сопредельного с Таринией государства. Из него-то он и узнал про серебряные якоря – знаки древнейших аристократических семей, чьи предки были рыбаками - а, скорее всего, пиратами – с западных побережий страны. Конечно, солдат-наёмник мог захватить такую вещицу в бою в качестве трофея или выиграть в карты, но вряд ли простой воин стал бы, принося клятвы, как бы невзначай прикладывать левую ладонь к этому знаку… Учитывая, что вязь на каждом амулете была уникальна, насколько помнил Лианель, не составило большого труда выяснить, что трилистник, взятый в кольцо, с отходящими от него петлями - это фамильный знак опальных баронов Бенвито де ля Пенья, заподозренных в заговоре против короны и уничтоженных за это, как сказано в хрониках, под корень… Значит, один, как минимум, корешок сохранился… Так Верховный жрец стал обладателем ещё одной тайны. И сохранил он её ото всех не потому, что это было ему выгодно. Нет. Сохранил он её ото всех из солидарности к такому же невезучему потомку знатной семьи, не получившему от неё ничего, кроме страданий. А ещё потому, наверное, не мог Лианель де Маджистро смотреть на капитана свысока, что восемь месяцев назад, когда главу ордена при посещении небольшой горной деревушки, с недавних пор процветающей, словно снизошла на неё благодать Луаны, укусила во время привала королевская сильда – небольшая юркая змейка, обладающая алмазной крепости зубами и смертоносным ядом – начальник королевской стражи не стал смиренно ждать его кончины, а отослав всех с глаз долой под предлогом того, что жрецу необходимо испросить помощь богини, со словами «Если выживешь – вздёрнуть всегда успеешь» презрел строжайший запрет на неприкосновенность Святейшего и, сделав надрез на его лодыжке, высосал яд и прижёг ранку раскалённым в костре прутом. И это тоже осталось их тайной. И добавило теплоты и взаимоуважения их отношениям. Теодора жрец увидел сразу же, как ступил на верхние ступени, ведущие во двор. Точнее, услышал: тот, находясь на смотровой площадке сторожевой башни, не особо выбирая выражения, распекал караульных. Не желая прерывать витиеватую фразу, Лианель остановился, наслаждаясь свежестью утра, и дождался, когда капитан, заметив его, сам спустился вниз. Выяснив, что никто с вечера замок не покидал, и получив заверения, что ни одна мышь отсюда не проскочит, если только она не водоплавающая, де Маджистро поспешил к королю. Вчера ночью он хоть и побывал в королевских покоях, но увидеться с монархом не смог: верный камердинер Ансельма Пятого, многозначительно поглядывая на советника, сообщил, что «Его Величество очень утомились и почивают», что означало следующее: король надрался на дармовщинку эльфийских вин, ценившихся на вес камней силы, и забылся тяжёлым непродолжительным сном. После подобных возлияний он обычно просыпался рано, чего почти никогда не делал на трезвую голову; напрочь забывал всё, что творил с вечера, и был готов сорвать злость на первом, кто попадёт под руку. Попасть под горячую руку венценосного де Беритоля жрец не боялся, а вот разогнать его дурное настроение сногсшибательной новостью надежда была. Когда Лианель уже подходил к кабинету, в котором, по словам капитана, тот с утра пораньше успел предстать пред мутноватые очи монарха, распахнулась соседняя дверь, и оттуда с совершенно диким взглядом выскочил незнакомый брюнет в дорожном запыленном костюме. Ничего и никого, казалось, не видя перед собой, он стремительно проскочил мимо и, буквально, взлетел по лестнице на третий этаж. На этом неожиданные встречи не закончились: почти сразу же после этого открылась дверь и самого кабинета, выпуская престолонаследника. Тот, тоже мало кого видя из-за слёз, застилавших глаза, спешно вытирал рот батистовым платком и одновременно расстёгивал камзол, залитый чем-то… Советнику хватило одного взгляда, чтобы понять – чем… Злоба на ничтожного монарха и жалость к беззащитному и безответному юноше накатили одновременно, и когда тот, не заметив, столкнулся с главой ордена, Лианель вместо того, чтобы избежать непозволительного касания, наоборот, приобнял его за плечи и горячо прошептал: «Потерпите ещё немного, Ваше высочество, скоро всё прекратится, обещаю!» Филиан вскинул на него испуганные глаза, с обречённостью жертвы отрицательно покачал головой и, ни слова не ответив, прошмыгнул в свою комнату. Жрец подошёл к перилам галереи и, упершись в них обеими руками, стал размеренно и глубоко дышать, пытаясь успокоиться. Про связь дяди и племянника он узнал почти сразу, как стал советником. Узнал, разумеется, случайно. Понаблюдав, понял, что король, пользуясь тем, что Фили – круглый сирота и очень тихий и застенчивый от природы паренёк, принудил его, если не взял силой. Все попытки Лианеля отдалить принца от его опекуна – отправив путешествовать, учиться, с дипломатической миссией – с треском проваливались. Более того, после них цепкий взгляд де Маджистро замечал то синюшные отпечатки пальцев на тонкой мальчишеской шее, то багровые полосы на его запястьях… И он сдался, рассудив, что необходимо как можно скорее найти монарху супругу или супруга, которые смогли бы погасить темную страсть правителя к своему близкому родственнику. И вот теперь, кажется, он на пороге решения этой задачи. Решения, которое убьёт двух зайцев: и выведет страну из финансового кризиса, и освободит младшего де Беритоля из лап дяди-извращенца. Всё, на лицо вернулась маска ледяного спокойствия и величия. Так, растянуть губы в лёгкой приветливой улыбке – и вперёд! Разить короля наповал новостью, и пока не придёт в себя – добивать аргументами: яркими картинами сказочно-шикарной жизни на деньги наследника Геррионов. В своей убедительности Верховный Жрец Луаны не сомневался ни минуты. Кукловод в данный момент был в ударе… *** Тариния. Подземелье замка Тианзур. Мне холодно и безнадежно так, И лед в душе уже почти не тает, Отчаялся я ждать чудесный знак Спасения, обещанный Луаной… Рохасс ещё раз перечитал эти строчки, вздохнул тяжело и отложил замусоленный томик на стол, напоследок глянув на обложку. Ейный Глюк. Хорошо пишет. Жизненно. Тоже, видно, потрепала его судьба… Хоть и камиец, но приличный… человек. А, может, и не человек… Упоминание холода и льда рождало надежду, что этот, безусловно, одарённый автор, возможно, такой же, как и он, наг, страдавший когда-то в застенках. Страдалец ещё плотнее закутался в одеяло, поудобнее устраиваясь в кресле, и вновь взял в руки стихи. Этими книжками – старенькими, зачитанными до дыр, со странными пятнами тут и там – его с неделю назад начал снабжать всё тот же Левин, вызнав, что наг довольно бегло читает по-камийски; это устная речь дается ему тяжелее, потому что до последнего времени не было случая попрактиковаться с носителями языка. Лишь только Рохасс перелистнул страницу, заскрипела тяжёлая дверь, и по ступеням, покряхтывая, стал спускаться сторож, неся очередную объёмную корзину. Давняя приятельница Левина повариха Анита, узнав, что за существо содержится в подземелье, будучи под впечатлением от доброты и обаяния Чу, решила, что и наг, наверняка, такой же милый и несчастный, поэтому регулярно передавала «бедной змейке» всевозможные вкусности, которые он с удовольствием уплетал. Заточение, в общем и целом, получалось вполне комфортным. Но это не смиряло молодого бунтаря с положением невольника. Он уже почти месяц в этом сыром холодном подземелье, а Левин так и не нашёл способ известить его родных! - На вот, Анита навалила всего, еле дотащил! – ставя поклажу на стол и с облегчённым вздохом усаживаясь на стул (в своё время с таким трудом доставленное в подземелье кресло было окончательно оккупировано Золотым) произнёс сторож. Рохасс начал выпутываться из стёганого кокона, с энтузиазмом протягивая руки к корзине: он всегда любил вкусно поесть, а в неволе дегустация вкусностей сердобольной поварихи стала, в придачу, ещё и одним из немногих развлечений. Левин продолжил: - Королю карету уже починили, - что за королю, нужды объяснять не было, потому что вечером он подробно пересказал нагу все новости, включая и приезд Ансельма Пятого, желая хоть как-то того развлечь. - После завтрака и уедет, наверное. Вот перед ним бы слово о тебе замолвить, но к нему разве подступишься! Рыжий этот, равиец, так и зыркает, так и зыркает! И на своих солдат орёт, и наших строит. Вот сейчас только господина Дираха насилу в замок пустил. Раскомандовался! Разве только попробовать к жрецу ихнему подойти… Или записку передать… - Записку? – Рохасс задумался, отламывая от булочки с корицей маленькие кусочки. Записку-то составить нетрудно, но чем можно заинтересовать этих людей, чтобы они озаботились его судьбой? Тем, что он - дядя правителя Тримона? Только этим… А не навредит ли он этим признанием Сайшесу? Одно дело, прославиться своими выходками на весь Таншшу-Асс – это родная страна, где, считай, половина хвостов – родственники… Но стать предметом международного скандала ещё и на Камии – это, наверное, перебор… Всё нужно всесторонне обмозговать… - Передай от меня благодарность поварихе и не беспокой до вечера. Думать буду. К ужину принеси бумаги и чернил. И книжки новые захвати! Желательно, не про любовь! Я не вчера из яйца вылупился, чтобы в неё верить… Левин утвердительно кивнул головой и отправился на выход, пряча усмешку в усах. Аристократ – он и в подземелье аристократ! И здесь найдёт, кем покомандовать! Но уж лучше пусть командует, чем сидит днями бледной тенью… * * * Тримон. Дворец правителей. Лисси Аш’шаас какой день не находила себе места в уютных комнатах, отведённых ей во дворце внука. Энергетическая нить, связывающая её с младшим сыном, непонятным образом окрепла, словно Рохасс находился не в трёх месяцах плаванья, а в трёх неделях пешего пути… Вся её жизнь по мере того, как дети росли, складывалась из одних переживаний! Вначале выкрали Миллиан, дочку, золотое солнышко, на долгие триста лет вырвав из груди матери часть сердца. Потом Саэш, старший, вопреки всем ожиданиям стал военным. Время было неспокойное, и нагайна ежедневно подолгу замирала перед домашним жертвенником, молясь золотому предку и великой Тьме, прося сберечь сына от стрел и заклинаний харидов и разбойников, которых нимало встречалось в пустыне. А потом подрос Рохасс… Младший… Последыш… Взбалмошный, непослушный, упрямый, высокомерный, ветреный… Но при этом честный, искренне любящий свою семью, в глубине души очень добрый. В глубине души, потому что считал это качество, скорее, недостатком, чем достоинством. Уже подростком он ввязывался во всяческие истории. Что ни проказа – везде виден кончик золотого хвоста Рохасса Аш’шааса! Мальчик подрос, но неприятности не исчезли, только хвост из золотого превратился в синий (дурацкая молодежная мода на магическую смену окраса!), а проказы – в скандальные выходки. И вот от него опять ни слуху, ни духу, а нить всё крепче и крепче с каждым днём… С помощью внука Лисси связалась со старшим сыном и от него узнала, что Рох исчез из дома около трёх недель назад, не оставив записки, налегке. Саэша это не взволновало: младший нередко пропадал, не сказав ни слова, тем более, была причина: по слухам, братишку чуть не поженили на его последней пассии, есть от кого делать хвост! Но мать, вместо того, чтобы успокоиться, наконец-то выяснив причину исчезновения ветреника-сына, распереживалась ещё сильнее. Где искать? И тогда Сай предложил обратиться к маме через магическое зеркало, подаренное им с Ольгердом на годовщину свадьбы Артом. Миллиан, вначале зыбко, но потом всё четче и четче отразившаяся в овальном стекле, как ни странно, не встревожилась, услышав от своей матери взволнованный рассказ, а, наоборот, улыбнулась и произнесла нараспев: - Значит, свершилось… - Что свершилось, Мил? – Лисси распахнула до сих пор прекрасные глаза, крепко прижав к груди руки. - Пророчество. «В попытке убежать от любви навязанной обретёт он истинную на чужбине далекой, в подземелье глубоком, посредь вод пресных, у колыбели чудесной...» - Какая чужбина?! – не выдержала старшая нагайна. - Скорее всего, Камия. Не зря же ты это почувствовала. - А подземелье? А воды? А колыбель-то здесь причём?! - Вот про это ничего сказать не могу. Но ты не дослушала, мама! «Венчальных браслетов услышит он звон, получит в награду…» - Он женится? Наш Рохасс – женится?! – всхлипнула Лисси, опять не дослушав дочь. - Да, мам, наше чудо синехвостое наконец-то остепенится! А если в пророчестве говорится про браслеты, значит, всё будет добровольно, по любви. Значит, всё хорошо будет, мамочка. Не плачь! – с нежностью глядя на женщину, произнесла Миллиан, кончиками пальцев прикасаясь к зеркалу со своей стороны, словно гладя её по щеке. - Это так напряжение выходит, доченька, не переживай! – улыбнулась сквозь слёзы мать. Зеркало стало мутнеть – сеанс связи длился не более пяти минут. Напоследок мать и дочь наперебой начали передавать приветы и пожелания. И вот стекло вновь отразило уже их лица. Оракул со своей стороны прошептала, продолжая улыбаться: - А вот что он получит в награду, я расскажу тебе позже, мамочка. Потому что это так необычно, что ты опять начнёшь причитать и плакать от волнения. А я не люблю, когда ты плачешь.