Save me from me

What if God was one of us?

Единственное, что нарушает застывшую тишину вокруг — звук собственных шагов по холодному кафелю. Не включая на кухне свет, Гокудера привычным движением заливает в резервуар воду и, насыпав кофе в ситечко, нажимает на копку, слыша тихое журчание, уютно слившееся с окружающим его безмолвием.       Чертовски сильно хочется курить.       Вытащив из полупустой пачки сигарету, чиркнув дешёвой зажигалкой, не раз обжигавшей пальцы, Гокудера небрежно откидывает её на стол и порывистым движением распахивает окно. Ночной город оглушает его, отдаваясь где-то внутри миллиардами взрывов разной степени мощности. Хрустальный мир, эта поганая клетка, где в каждом отражении — собственное лицо, рушится на несколько мгновений, позволив прохладному воздуху гулять вдоль молчаливых стен.       Высунувшись наполовину, выдохнув дым и закрыв глаза, Гокудера ощущает себя почти счастливым. И плевать что в это ёмкое «почти» умещается вся ублюдочная реальность.       Оно — это ёмкое «почти» — делает его им. Вот так. Оно — его мёртвая рыбка, нелепо плавающая брюхом к верху, которую он кормит каждый день и ради которой вычищает аквариум до блеска.       И ему совсем не хочется ощутить холод дробовика у себя во рту, а потом со всей страстью выстрелить.       Нет.       У судьбы для него есть кое-что поинтереснее банальных ошмётков, некогда носящих имя «Гокудера Хаято». И, если честно, этой суке стоит отдать должное — она постаралась на славу. Она создала совершенное оружие, за которое он благоговейно целовал и будет целовать ей ноги, окропляя её кожу кровью из новых и новых ран.       Она знает это.       Она постоянно хохочет и называет его преданной псиной, а он постоянно соглашается, лишь бы этот эксперимент над ним никогда не заканчивался; лишь бы он мог раз за разом выбирать одну и ту же фигуру из всех предложенных, прекрасно зная, что снова получит разряд тока, выжигающий внутренности к чертям.       Это его роковая фигура.       Это его персональное оружие.       Это его динамит с зажжённым фитилем, любовно прижатый к груди.       Гокудера устало выталкивает дым из лёгких, не замечая, что сигарета уже давно жжёт кожу. Он думает, что это дерьмово, на самом-то деле, когда один человек становится всем. Когда от него одного зависит вся твоя паршивая жизнь, потому что ты сам доверчиво вверил её в его руки, мол, если растопчешь, ничего, я не в обиде.       Он думает, что это дерьмово, а потом расслабленно улыбается. Потому что больше ничьи ладони не способны так нежно гладить развороченную грудь, бережно скользить по белым костям, несмело колышущимся под тёплыми руками. Эти руки хочется целовать до исступления и тыкать в них носом, словно соскучившийся щенок. А там уже и правда становится всё равно, что они с ювелирной точностью проходятся меж рёбер, как хорошо отточенные ножи.       Ск-ррр-и…       Это звук абсолютного спокойствия или полнейшего помешательства. Похоже, подонок Хибари действительно был прав, называя его душевным эксбиционистом, находящимся рядом с источником «отвратительного зрелища».       Впервые в жизни не захотелось огрызаться, а уж тем более оправдываться.       «Свобода — дрянь» — выплёвывает в пустоту Гокудера, и эти слова летят камнем вниз вместе с истлевшим окурком.       С закрытым окном уходят и все звуки. Из темноты на него плотоядно облизывается тишина, а пустота кривит пахнущую гнилью пасть в подобии улыбки.       Они ждут его. Не каждый удостаивается такой чести.       Выпив кофе, спрятав пачку сигарет в карман домашних штанов, Гокудера кидает короткий взгляд на бурлящий жизнью город, извивающаяся за стеклом, словно беззвучная картинка, и покорно уходит в заглатывающее его чёрное нутро квартиры.       Тсунаёши приходит ближе к вечеру, притащив два огромных пакета с продуктами и прогнав непроницаемую тишину, слушающуюся лишь его одного. Всё ещё не отошедший от сна, Гокудера сидит на кухне, жадно ловя каждый звук, наполнивший собой комнату: кипение чайника, шарканье тапочек, стук от соприкосновения различной провизии с полочками холодильника, шуршание пакетов и голос, отчитывающий его как мальчишку.       Гокудере действительно стыдно, что босс застал его таким, но всё это с лихвой компенсируется невысокой фигурой, уютно мельтешащей туда-сюда по кухне. Ему хочется — чертовски сильно хочется — просто взять, потянуть её на себя и сказать, что он соскучился.       Только слова отчего-то застряли в горле, точно кость.       Тсунаёши без зазрения совести выкидывает полупустую бутылку виски (единственное содержимое холодильника на протяжении последних дней) и, взявшись за отмывание переполненной пепельницы, рассказывает, что Италия — действительно прекрасное место. Наверняка ещё даже дома не успел побывать, а уже примчался сюда, встревоженный новостями о том, что нерадивый хранитель урагана снова куда-то пропал и не выходит на связь.       Гокудера кривит губы в подобии улыбки.       На душе так хорошо, что даже страшно.       Сука-судьба снисходительно улыбается ему, произнося беззвучно «жалкая шавка», но злости не прибавляется ни на йоту.       Только тепло, накрывающее, точно огромная волна.       Внимательно следя за каждым движением стройного тела, уже давно избавившегося от детской угловатости, Гокудера думает, что в этом молодом парне от прежнего Тсунаёши остался только тот яркий внутренний свет, дарящий ни с чем не сравнимое спокойствие.       Нахлынувшая нежность снова выбивает воздух из лёгких, до боли сжимая грудную клетку.       Ск-ррр-и…       — Гокудера, — Тсунаёши опускается на стул, обеспокоено вглядываясь в лицо необыкновенно тихого друга, — что случилось?       — Всё хорошо, Десятый. — Голос, как и широкая улыбка, выходят настолько наигранными и неестественными, что оба почти сразу замолкают, будто бы негласно сговорившись не обращать внимания на эту досадную оплошность.       Тсунаёши протягивает руку и, подхватив бордовую салфетку, начинает неторопливо складывать из неё журавлика. Мягкая тишина ластится вокруг него, словно послушная кошка.       — Один человек, — наконец медленно произносит он, будто бы подбирая слова, — спросил меня, верю ли я в Бога…       Гокудера молчит. Только взгляд становится внимательным и цепким. Он знает, о каком человеке толкует босс. Знает и то, что тот умирал у него на глазах в течение часа. В конце концов, Десятый посещает Италию не ради развлечения, а ко всему в этой жизни рано или поздно привыкаешь.       Ублюдочная реальность во всей своей красе.       Гокудера достаёт из кармана помятую пачку сигарет и неспешно закуривает. Тсунаёши поднимает на него глаза, оторвавшись от своего занятия, и слабо улыбается. Оба чувствуют, как сквозившее ранее напряжение улетучивается вместе с сизым дымом, уступая место привычной откровенности, приходящей лишь с наступлением темноты.       — И что вы ему ответили?       Тсунаёши пожимает плечами, умело перебирая пальцами. Тишина сворачивается на его коленях комочком, урча от удовольствия.       — Что не знаю. Может, он и есть где-нибудь, но я не ощущаю этого.       Задумавшись, Гокудера поднимается со стула и, подойдя к окну, распахивает его, слегка наклоняясь, чтобы облокотиться руками о подоконник. Дым сигареты напоминает ему стремительный поток воды, уносимый ветром куда-то в сторону, а лиловое небо — её уголёк.       — Я думал, что он спрашивает это ради собственного успокоения, — тем временем продолжает Тсунаёши, выудив ещё одну салфетку и проделывая с ней то же самое, что и с первой. — Потому что боится…неизвестности.       Прислушиваясь к звукам позади него, Гокудера жадно затягивается, стараясь не пропустить ни единого слова, сказанного сейчас. Если ценишь человека — никогда не станешь пренебрежительно относиться к его мыслям. Так, во всяком случае, ему кажется.       — Но дело было вовсе не в этом. Не в стремлении предугадать, что ждёт после глубокой темноты. Он просто вспоминал свою жизнь, пока это всё ещё было возможно. — Ставя второго журавлика около первого, Тсунаёши окидывает их рассеянным взглядом. — Я отвечаю, что не знаю, а он говорит, что если Бог существует, то, думается ему, ничем не отличается от обычного человека. Знаешь, как в знаменитой песне. Только глаза мудрые и очень усталые, а в остальном обычный прохожий: старые джинсы, измученный вид и лёгкая небрежность во всех действиях. Он ездит на автобусе, вслушивается в чужие разговоры и читает потрёпанные книги, сидя в какой-нибудь забегаловке.       Гокудера усмехается, выдыхая дым.       Если бы ему позволили жить в этом мгновении, растянутом на вечность, он бы, без сомнений, согласился.       Уютно. Уютно так, что даже больно.       Тихо вздохнув, Тсунаёши качает журавлика пальцем.       — Но главное — Бог незаметно появляется там, где нужен. Пусть даже просто для того, чтобы одолжить сигарету, когда невыносимо сильно хочется курить.       Повернув голову, Гокудера встречается с пристальным взглядом карих глаз, в которых слишком много заботы, чтобы она оставалась незамеченной; чтобы она нежно не дробила ему кости.       Тсунаёши мягко улыбается, поднимаясь из-за стола.       — Я закажу пиццу, а потом мы сыграем во что-нибудь, идёт?       Когда он выходит, Гокудера с шумом втягивает воздух.       Он думает, что его нежность, не имея выхода, превращается в настоящую серную кислоту.       Он думает, что его Тсунаёши и есть Бог, спасающий всякий раз, когда это необходимо.       А Бог тем временем кричит ему из другой комнаты, почти набрав номер доставки:       — Гокудера, ты же не отдал никому приставку?