Глава III
13 августа 2016 г., 12:40
Гокудера устало потирает пальцами веки, пока в кружке остывает кофе. От напряжения, сковавшего всё тело, руки мелко подрагивают, а сердце бьётся так, будто кто-то внутри него методично вколачивает в грудную клетку гвозди.
Хочется вскочить, бежать, искать, делать хоть что-то, но вместо этого он как идиот гипнотизирует взглядом издевательски молчащий телефон, будто от него одного зависит вся его будущая жизнь, и пытается удержать разбегающиеся мысли.
Эта затяжная война, которой не видно ни конца ни края, потрепала их всех. Саваду Тсунаёши — особенно. Когда Нану сразу после их отъезда отправили в безопасное место, когда он вернулся в совершенно пустой дом, когда отпала необходимость притворяться, что всё хорошо, именно тогда это и началось.
Началось недавно, но для Гокудеры, дни которого уже давно слились в одну бесконечную бойню, всё происходящее казалось тянущейся бесконечностью. Не той, о которой он мечтал. В этой бесконечности не было уютно болтающего Тсунаёши, сидящего на его кухне, не было и тепла, разливающегося по всему телу. В этой бесконечности были только звонки от барменов, сообщавших, где его босс, и он, бросавший все дела, срывающийся с места, лишь бы только успеть до того, как что-нибудь случится.
Гокудера вспоминает, как в последний раз вырывал Тсунаёши из лап местной, донельзя разозлённой банды, и криво усмехается, делая глоток давно остывшего кофе.
Телефон упорно молчит, будто решая испытать его нервы на прочность.
Куда же теперь подевался нерадивый босс?..
Рука снова тянется к исхудавшей пачке сигарет, но пронзительная трель заставляет тут же отозваться требовательным «да» и встревоженным «сейчас буду».
Тсунаёши встречает своего хранителя широкой улыбкой, предварительно отняв от разбитого носа тряпку, перепачканную кровью. Белый костюм — который он почему-то вздумал на себя напялить — как победный флаг пестрит бурыми пятнами, пока чёрная рубашка открывает отличный вид на молочную шею. О галстуке не стоит даже и вспоминать.
Изменившись в лице, Гокудера в два шага пересекает совершенно пустой бар, не обращая ровным счётом никакого внимания на усталого бармена, лениво выкуривающего сигарету и взглядом посылающего странную парочку к чёрту, чтобы поскорее закрыться да уехать домой.
— Десятый, с вами всё в порядке? — в голосе отражается всё скопившееся за несколько часов волнение.
— Он подрался, — сообщают, как родителю младшеклассника.
Тсунаёши бормочет что-то нечленораздельное и, уткнувшись носом в ключичную ямку, обдаёт кожу тёплым дыханием. Руки тянутся, чтобы для полного удобства обнять Гокудеру за шею, но тот, ловко опередив своего босса, бережно приподнимает его голову за подбородок, хмуро разглядывая лицо. Тсунаёши лишь довольно щурится и кажется вполне себе счастливым.
— Вы уходить-то собираетесь? — напоминает о своём присутствии бармен.
Рявкнув что-то в ответ, Гокудера почти невесомо оглаживает большими пальцами щёки и, только после тщательного осмотра, привычным движением набирает номер такси.
За окнами автомобиля — ночной город, слившийся в единый поток разноцветных огней и машин, проносящихся мимо. Яркий свет, заглядывающий в тёмный салон, скользит по лицу спящего на чужом плече Тсунаёши, и это кратковременное спокойствие всё больше начинает напоминать изощрённую пытку.
Гокудера устало прикрывает глаза.
Вокруг них — тишина, позволяющая времени остановиться. Хочется взять её, как драгоценную пластинку и, бережно опустив иглу, слушать снова и снова, снова и снова, снова и снова.
Пока Гокудера бережно стирает мокрым полотенцем остатки засохшей крови с шеи и ключицы, Тсунаёши, придерживая у носа пакет со льдом, задумчиво наблюдает за ним, скользя взглядом по напряжённо сведённым бровям и поджатым губам.
Вопреки ситуации хочется улыбнуться, потому что тепло внутри — обезумевший зверь, орудующий когтями, чтобы выбраться из клетки-плоти наружу.
Только слова сейчас отчего-то кажутся пустыми, а банальное «спасибо» сдавливает горло.
Немного помешкав, Тсунаёши откладывает лёд и протягивает руку, проводя по щеке Гокудеры кончиками пальцев.
Тот замирает.
Поднимает глаза и смотрит как-то затравленно.
Тсунаёши слабо улыбается, а в следующую секунду его лихорадочно целуют в раскрытую ладонь, утыкаются в неё носом и произносят почти на грани шёпота «простите, простите…».
Доказывать Гокудере, что он ни в чём не виноват — то же самое, что биться головой о железобетонную стену.
Тсунаёши не находит для этого сил.
Тсунаёши просто прячет лицо в изгибе его шеи и умиротворённо закрывает глаза.
Выдыхая дым в распахнутое окно, Гокудера наблюдает за тем, как на горизонте брезжит рассвет, пока позади шипит кофеварка.
В голове — сплошная пустота.
По-хорошему, ему бы просто в тысячный раз попытаться заснуть.
По-хорошему, ему бы не помешало сократить количество выкуриваемых за день сигарет.
По-хорошему, не пошло бы оно всё к чёрту?
Раздражённо выкинув окурок и, слишком резко закрыв окно, Гокудера оборачивается, встречаясь взглядом с Тсунаёши, замеревшем в дверном проёме. Выглядит он неважно: бледное лицо, круги под глазами, одежда не по размеру и привычная, чуть вымученная улыбка.
При виде последней Гокудера чувствует, как сердце пропускает удар, а холодные руки напряжения медленно ослабляют хватку.
— Десятый, будете кофе?
Тсунаёши кивает и сразу как-то расслабившись, идёт к холодильнику, чтобы достать джем и сделать им тосты.
Гокудера замирает у окна.
Гокудера позволяет себе наблюдать, как Тсунаёши (в его домашней футболке и шортах) сначала сражается с тостером, обжигая себе все пальцы, а потом намазывает уже на готовый хлеб яблочный джем, чудом не пачкая им всю столешницу.
Из-за чувства умиротворения, горячей волной разлившейся по всему телу, Гокудера не может сдержать улыбки. Слова, которые он уже говорил когда-то, вновь срываются с губ:
— Десятый, оставайтесь жить у меня, пока всё не утрясётся.
На этот раз всё по-другому.
На этот раз Тсунаёши соглашается.
На этот раз Гокудера думает, что, наверное, они смогут друг друга спасти.
