Две стороны одного ада

Рейтинг фанфика повышается в этой главе до R в связи с откровенными сценами. Если вам меньше шестнадцати, или вы как огня боитесь подобного, то читаете на свой страх и риск. Видеосцена + спойлер-арты: http://vk.com/topic-41095995_28826842?post=69 Видео по фанфику: http://www.youtube.com/watch?v=kB8tjaBjhBo Жду ваших впечатлений ;)

* * * * *

Он проиграл ему. Он проиграл этому дьяволу. Он должен бороться с этим. Он должен научиться контролировать свой язык, свои мысли, чувства, эмоции — иначе он не будет стоить и плевка в луже грязи. Ибрагим старательно пытался расслабить мышцы лица, поскольку со стороны его перекошенное от злости и напряжения лицо не вызывало тёплых эмоций. Великий Визирь был дьявольски зол и самым решительным образом настроен найти своего брата, чтобы наконец принять необходимые меры. Султан Сулейман открыто объявил ему войну — и на этот раз не ему одному, а им всем, обобщив его и "персидскую шайку" как одного своего противника. Единственное, чего никак не мог понять паша, так это почему султан не хочет просто казнить его? Если даже не открыто, так подослав убийц? В конце концов, так он избавится от него безо всякого труда, а его брат и Шахбаз, видимо, лишатся главного звена в сложившейся цепи событий. Спустившись с главной лестницы, он быстрым, тяжёлым шагом шёл в сторону главных ворот, куда уже пятнадцать минут назад должен был прибыть извечно пунктуальный донельзя брат-близнец. Воздух был омерзительно тёплым, никак не помогая вспотевшему от нетерпения и напряжения Ибрагиму. Он обязан рассказать всё Николасу. Пусть тот свяжется со своими предателями, и что-то (хоть что-нибудь) уже произойдёт. Хватит сидеть и драматизировать ситуацию, Паргалы Ибрагим. Это война, а не сюжет во французском романе. Ты больше не юный сокольничий и не псевдо-романтический герой, исполняющий обязанности верного пса падишаха. На тебе возложена, судя по всему, огромная миссия, суть которой ещё предстоит разгадать. Разгадать, Ибрагим. Не получить на серебряном блюдечке, а разгадать. Перестань, в конце концов, вести себя так, будто тебе все должны. Наконец Великий Визирь дошёл до колодца в центре сада, располагавшегося прямо около главных ворот. На площадке близ него была выстроена деревянная беседка из красного дерева, дорожка к которой была вымощена тяжёлым, дорогим камнем. Здесь, за этой беседкой, была особая ниша среди деревьев, которую ни за что нельзя было рассмотреть, не подойдя к ней на расстояние вытянутой руки. Именно здесь с дамами своего сердца из гарема встречались бедные стражники, у которых под холодной формой билось горячее мужское сердце. Он остановился, привычно оглядевшись. Запыханный, недовольный происходящим, Ибрагим сцепил зубы и с прищуром наблюдал за дорожкой к беседке: с минуты на минуту должен показаться его брат. И только по истечении пяти минут в процессе отмеривания шагами площадки, Великий Визирь начал слышать отголоски до боли знакомых голосов. — Мне это не нравится, Николас... Сердце пропустило удар, дыхание остановилось. Это Хюррем! Подойдя чуть ближе так, чтобы она не слышала его присутствия, он прислушался. — ...Они начали подготовку к моему отъезду, — её голос был напряжён, а через густую листву Ибрагим разглядел очень недовольное, почти злое лицо своей женщины. Он пригляделся под другим углом: Николас! Этот чёрт стоял катастрофически близко к Хюррем и, судя по виду, очень упорно размышлял над чем-то, не пропуская ни одного слова собеседницы. — Я уверена, что стоит мне с малышом покинуть дворец, так Повелитель тотчас убьёт всех вас. — Естественно, мы это предвидели и подготовились. Николас тяжело смотрел на Хюррем, потирая перстень на правой руке и поминутно глядя в небо. Когда он сказал последнее, рыжая заметно успокоилась, осознав, что всё было под контролем. Тем временем Костаки-младший продолжал, тише, спокойнее и увереннее, говоря медленно, вселяя умиротворённость. — Поскольку он хорошо понимает, что твоё присутствие будет провоцировать моего брата, — увидев недоуменное лицо Хюррем, Николас быстро закончил: — Но даже не волнуйся. Если мой план будет успешен, я смогу отправиться с тобой. Буря, ошпаривающая, ледяная, окатила Ибрагима с ног до головы. Его ползучий, всеведущий братец решил быстро покинуть дворец с его женщиной и оттуда воротить свои грязные дела, пока он, мучимый сомнениями, пытается как-то помочь ему, предостеречь его?.. Хотя Ибрагим хорошо понимал, по крайней мере, с этой минуты, природу своих плохих мыслей о брате: ревность. Жгучая ревность, колющая под кожей. Он с лёгкостью признал это, потому что понял, что это необходимо — признаваться себе в своих же чувствах. — Спасибо, Николас, — чуть слышно сказала она, крепко обняв его. — Твоя неоценимая поддержка — это всё, что у меня есть в этом дворце. Ибрагим с силой сцепил зубы. Сжал кулаки так, что ногти едва не разрезали кожу, и, дёрнувшись, направился прочь от этой омерзительной картины. Пусть насладятся обществом друг друга, ведь, в конце концов, что их жизни стоят обниманиям с Хюррем-хатун. А потом он ему всё выскажет. И даже больше: выбьет из братца всё желание тискаться с его женщиной. Он ведь сам говорил ему перестать мучить её — так почему продолжает свои игры с ней? Ну нет, дорогой брат, тебе это с рук не сойдёт, клянусь, — так говорил себе Ибрагим, у которого весь мир сузился до дорожки, ведущей через небольшой парк во дворец. Резкий звук сбоку вызвал мгновенную реакцию опытного воина: Ибрагим стремительно повернулся, достав кинжал из пояса. Прищурившись и начав выискивать малейшее движение, он перестал охранять свой тыл. Звон в ушах и вниз, прямо к твёрдой земле. На бешеной скорости стрела вонзилась к нему в спину, отбросив его на землю лицом. Ему на секунду показалось, что сила, с которой он сжал зубы, раскрошила их в порошок. В горле мгновенно пересохло, а спину сразила такая боль, что в глазах потемнело. Не сумев сдержать боль, Ибрагим глухо зарычал и дьявольски-страшным голосом заорал: — Стража! Птицы, доселе беззаботно певшие на ветках деревьев, ныне с ужасом разлетелись кто куда. Горячая, мгновенно остывавшая на коже, кровь хлестала из раны, а он всё всхлипывал имена своего брата и своей женщины, которые минуту назад беззаветно обнимались меж деревьев. Как человек может чувствовать, что по его телу быстро распространяется яд? В теории это даже объяснить трудно, но сейчас он так ясно это ощущал, будто видел, как в кристально-чистую воду добавили кровь. Он ведь только что задался вопросом, почему султан ещё не убил его, подослав убийц. Сглазил, Ибрагим, сглазил. Смотри: ты лежишь на холодной земле в обнимку со своей гордыней и единственное, что видишь перед глазами — ошпаривающую темноту, которая, вкупе с острой болью и конвульсиями от яда, ослепляет тебя осознанием наступающей на пятки смерти. Ты умираешь, Ибрагим. Ты, на кого была возложена большая миссия, на кого надеялся твой родной брат, кого уже устала прощать женщина, которую ты любишь, умираешь от простого яда. Вот до чего тебя довела гордыня. Гордыня. Или желание признания самого себя? Отчего? Оттого, что твой брат, который просто был мил и честен с твоей женщиной, получил её расположение, а от тебя она получает только боль и разочарование? Ты такого признания хотел, Паргалы Ибрагим? То, что имеем — не храним, потерявши — плачем. Воистину, это о нём. И только он почувствовал, как сердце кольнуло от знакомого голоса над собой, искажённого рыданиями, затем плач своей жены, крики своего брата и суету, как ощутил странный холод в груди от далёкого осознания, что сердце остановилось. И он увидел не свет в конце тоннеля. А всепоглощающий мрак в глубокой яме прямо под ним. Его за руки держали над огромным колодцем, где внизу кипела сера, поднимающая вверх чёрные, плотные пузыри. Страх окатил Ибрагима с ног до головы, а ощущение, как леденеет всё тело, он списал на страшное чувство, что ты летишь вниз на огромной скорости. Вот оно — ощущение смерти. И тишина.

* * * * *

Она выгнала всех в западное крыло дворца, оставив только главного лекаря, Хорвеша и Хюррем в восточном, рядом с собой. Хатидже ощущала страшную усталость и ту самую гнетущую тяжесть в груди — мучительное, пожирающее чувство вины. Они не успели предотвратить покушение на Ибрагима, и теперь он лежал на своей кровати, не двигался и еле-еле дышал. Слава Создателю, они успели перед тем, как мозг окончательно потерял связь своего хозяина с миром живых. Каким-то чудом главный лекарь успел заставить сердце Великого Визиря снова биться и вывести ещё одним чудом яд из организма. Но Ибрагим был слаб, очень слаб. Настолько, что по неутешительным прогнозам лекаря, паша мог отойти в мир иной в любой момент, если организм откажется бороться. Хатидже испугалась, и ещё около двух часов Шахбаз с огромными усилиями пытался привести сестру султана в чувства. Она сидела на диване с мрачным, безразличным, заплаканным лицом и не спускала глаз с мужа, всё так же без движения лежавшего на кровати. Его лицо было серым, губы белыми, грудь поднималась и опускалась с большим интервалом. — Мой Аллах, спаси Ибрагима, — вновь содрогнулась в рыданиях Хатидже, уронив голову на руки и уткнувшись ими в колени. Хорвеш устало вздохнул. — Султанша, ничего не изменится, если вы будете продолжать так убиваться. Лекарь сказал, что всё зависит от Ибрагима-паши. Наше дело — ждать. — Конечно, вам-то что переживать, Шахбаз-бей, — гневно выплюнула принцесса. Перс знал, что акцентировать внимание на словах женщины с пошатанными от свалившегося горя нервами не стоит, а потому продолжил, не задевая её слова: — Султанша, пойдите и отдохните, я останусь с пашой. — Нет, — коротко отрезала она. — Жена должна остаться с мужем. — Вы ничего не сделаете, госпожа, а сейчас только изводите свой организм и свои нервы. Вы хотите вновь вернуть те страшные кошмары? Она резко обернулась. Внезапно вспомнила, что Шахбаз видел её припадки паники. — Шахбаз-бей, я не желаю выслушивать от вас советы. — А следовало бы, — сухо надавил перс, решив действовать чуть более нагло, — я вас уверяю, что с пашой ничего не случится, пока я буду находиться здесь. А вы отдохнёте и с новыми силами, со свежими мыслями сможете поддерживать его. Слова, особенно последние, дались Хорвешу нелегко: он выдавливал их через себя, чувствуя неприятный комок в горле и покалывание в сердце. Хатидже не хотела брака с Ибрагимом, он был ей другом детства, почти братом, но её переживания были слишком масштабны. Или нет. Он и сам не понимал порой логичность своих поступков. Хатидже опустила взгляд в пол. — Вы знаете, где Хюррем? Хорвеш удивлённо посмотрел на неё. — Она в отведённых ей покоях; если мне память не изменяет, вы сами сказали ей оставаться там. — Хорошо, — странным голосом ответила она. — Я... хочу выйти подышать свежим воздухом. Если Хюррем решит прийти сюда, отошли её обратно. Любым способом. — Зачем? Почему она не может видеть его? — Я так хочу. Нет нужны ей видеться с Ибрагимом. У них и без того близкое общение. Шахбаз прокрутил в голове несколько воспоминаний. Лукаво улыбнулся и откинулся на диване. Порой Хатидже Султан можно было читать как книгу. — Вы ревнуете, госпожа? — Следите за выражениями, бей, — она сверкнула глазами в его сторону, но он заметил, как она покраснела. Было в ней что-то такое, чего он никогда не встречал в женщинах. Шахбаз, в силу своей политической значимости и жизненного опыта, быстро прошёл период, когда был романтиком и мечтал о большой, высокой любви. В Сефевидском государстве он имел возможность приглашать к себе десятки женщин, но этим он пришёл только в одному — осознанию, что женщины начали ему надоедать своей сущностью. В общении с противоположным полом Хорвеш потерял интерес к чему-либо, кроме телесного наслаждения, поскольку женщины становились его рабынями — в моральном смысле. Перс имел магнетическую способность овладевать разумом женщин, получать власть над их поступками и словами. И уж точно он ненавидел женщин, которые были заметно поглощены им, но порой отчаянно старались показать свой характер. И сейчас, смотря на это хрупкое существо, с детства загнанное под рамки поведения Династии и правил этики, потерявшее возможность даже выражать своё мнение во дворце, вызывало в нём настоящую бурю эмоций. Хатидже носила маску холодной и неприступной принцессы и, как и подобается, внутри была ранимым и чутким существом. Но не совсем это привлекало его в ней. Та маленькая, но сильная искорка, которая дарила ей иногда вспышки, импульсы собственной воли. Хатидже, будучи под гнётом своей семьи, в душе искренне желала обособиться от неё, стать самостоятельной и независимой — так, чтобы это признали. Её врождённая страсть противоречить была противопоставлена безоговорочной верности. Она знала о болезни своего брата, но старательно молчала. Но в ней чувствовалось именно то, что люди называют надеждой. Хатидже цеплялась за него, за ныне инакомыслящего Ибрагима, чтобы вырваться из капкана своей семьи, пусть вряд ли она сама себе в этом признаётся. Главное несчастье, почти проклятие аристократии, правящей семьи в том, что представитель рода не имеет представления о жизни снаружи, о свободе. Дворцовые стены воистину являются для него границами вселенной, и он отказывается воспринимать что-либо. Так Хатидже Султан была той представительницей, которая разделяла такую точку зрения только внешне. И это было потрясающе. Но было довольно интересно наблюдать за тем, как двояко султанша относилась к отношениям своего мужа с наложницей султана, ключом к разгадке его миссии, Хюррем-хатун. Хатидже прекрасно осознавала его любовь к ней и знала, что это чувство взаимно. Но играла ущемлённая гордость. С которой она, к её чести, старалась бороться. Но сейчас, видимо, сказались нервы. — Я взяла с Ибрагима слово, что он не будет видеться с Хюррем-хатун. Внезапное откровение султанши опешило Хорвеша. — О чём вы? Когда? — Прямо перед недавним праздником. Видимо, инцидент на балконе между ними был связан именно с этим. Ибрагим держал своё слово. — Зачем вам это? И ему? Кажется, принцесса не могла найти правдоподобной причины. — Ибрагим знает, что может причинить вред Хюррем своими чувствами. Но он не владеет достаточной силой воли, чтобы отказаться от неё. — Это он сам сказал? — перебил султаншу перс. — Нет, я не настолько глупа, чтобы не видеть этого, — скептически нахмурилась Хатидже. — Одним словом, они не должны видеться. Так будет лучше для всех. Хорвешу это не понравилось. Хюррем была ключом, Ибрагим был центральной фигурой завещания Манолиса и Ромиша, он был тем, кто был заключён в самое сердце Османской империи и чьё слово могло помочь им разрушить эту проклятую власть. И если Хюррем была всецело на их стороне, то Ибрагим, по многим причинам, колебался и сомневался — и здесь эта славянка играла роль связующего звена. Паша испытывал любовь к этой женщине, и это должно было послужить катализатором. Поэтому нельзя было допустить их разлуки. — Султанша, — мягко начал Хорвеш, придвинувшись ближе к Хатидже и заставив ту вспыхнуть, — наш паша отравлен не только стрелой султана. Принцесса, не двинувшись, перевела на него взгляд. Шахбаз внутренне улыбнулся: настало время его слов "не в бровь, а в глаз". Хорвеш отличался умением говорить романтично и убедительно. — Он отравлен разлукой с этой женщиной. Вы не любите пашу, ваши чувства — братские, госпожа. Хатидже завороженно наблюдала за тем, как его пронзительные голубые глаза наполнились тёмной дымкой и сверкнули. Она проглотила комок в горле, почувствовав волнение в груди и истому ниже живота. Он находится непозволительно близко, его глаза, как у Мефистофеля, одурманивали. Тёплые, гибкие пальцы Хорвеша опустились на её лежавшую на коленях ладонь. Султанша вздрогнула, но не отстранилась. Давно забытый трепет пробежал по его жилам при взгляде на чёрные, затянутые истомой глаза. В них выражалась неуверенность и приятное осознание мужского тела рядом. Он мучительно медленно кончиками пальцев прошёл по её пальцам, ладони, тыльной её стороне, запястью, чувствуя, как от самых невесомых и нежных прикосновений она вздрагивала от приятных мурашек. Они сидели на диване и телами касались друг друга, глаза находились на мизерном расстоянии — так, что они дышали чужим дыханием. Хорвеш осторожно поменял положение, сев на краю дивана так, что его левая нога оказалась зажатой её коленями, а вторая упиралась ей в левое бедро. Хатидже задрожала от такой непозволительной близости, но её лицо, доселе напряжённое и заплаканное, наконец, расслабилось. — Возможно, не он один отравлен? И не просто разлукой? — уголки его губ изогнулись в снисходительной усмешке, когда его шёпот раздался у неё над ухом. Кажется, она потеряла бы равновесие от волнения, когда он коснулся губами её волос, плавно перейдя на скулу. Ощутив тяжесть, Хорвеш довольно улыбнулся: впервые он был рад, что с Ибрагимом что-то случилось. Хатидже, ощутив в который раз его губы на своей коже, осторожно облизала вмиг пересохшие губы и с трепетом сжала его пальцы, покоящиеся на её ладони, вторую руку положив ему на колено. Рука Шахбаза оказалась у неё на пояснице, ласково приближая к себе. — Шахбаз-бей... это безумие, — медленно прошептала не своим голосом она. Он был охрипший, низкий, словно она не говорила до этого неделями. В ответ на это она ожидала что угодно, но не резкий толчок назад. Хатидже даже не успела понять, что происходит, когда обнаружила себя в лежачем положении, глядя на Хорвеша широко открытыми глазами. — Не провоцируйте отравленного, султанша... — взгляд его серо-голубых глаз оставался тёмным, поглощённым эмоциями, бурлящими в его жилах настолько живо, что она каждой клеточкой кожи их ощущала. Шахбаз шевельнул коленом, пройдясь им по внутренней стороне бедра султанши. Та вздохнула, испугавшись такого резкого перехода. Перс и представить себе не мог, что эта женщина, которая впервые за многие годы впечатлила его своим характером, своими жестами, своим голосом, своими словами, окажется так притягательна. Он ощутил сладострастный толчок внизу живота и едва сдержался, чтобы не наброситься на неё. Он с одержимостью сжал ее талию, заставляя оставаться на месте. Хатидже не понимала, что происходит. Они просто наблюдали за состоянием Ибрагима и мирно беседовали... как в глазах всё потемнело, и она оказалась поражена его прикосновениями и окончательно убита тем, как с готовностью её тело отвечало ему. Разум кричал остановиться, но у Хатидже он ассоциировался со своей семьёй, с Династией — а потому был грубо отброшен на задворки сознания. Рядом с этим человеком она ощущала свободу от сброшенных оков своей фамилии. Хорвеш Шахбаз был её долгожданным путём к свободе. Ибрагим с криком выгнулся дугой на кровати. Хорвеш и Хатидже мгновенно оторвались друг от друга, с ужасом посмотрев в сторону паши. Султанша в мгновение оказалась подле мужа, а перс побежал за лекарями. Пока врачи бегали со склянками, пытаясь предотвратить сильный рецидив, Хатидже нервно измеряла шагами комнату, параллельно размышляя с неизменной краской на лице о том, что только что могло произойти. Губы до сих пор горели, а в местах, где он касался её, просто бушевало пламя, оставляя болезненные ожоги. Хорвеш назвал себя отравленным. И хуже всего, что её состояние можно было описать примерно подобным словом. — Госпожа, — обратился главный лекарь с облегчённой улыбкой, — слава Аллаху, наш паша борется. Такие всплески говорят о том, что организм лечит сам себя. Если такое повторится, обязательно позовите нас. Сейчас у паши жар, он должен упасть к утру. Мы дали ему успокоительное и особое лекарство, поэтому до утра можете быть спокойны. — Благодарю вас, — в ответ улыбнулась она, почувствовав волну умиротворения. — Можете идти. Когда последний целитель закрыл за собой дверь, в голове у Хатидже при виде Ибрагима сверкнула мысль, что быть отравленным сердечно — это мучительно и больно не меньше, чем от стрелы.

* * * * *

Она сидела у камина, вглядываясь в языки пламени и кожей чувствовала, как даже огонь смеётся над её слабостью. Хатидже Султан, как и следовало порядочной жене, не отходила от Ибрагима. Она уединилась с ним и Шахбазом в его покоях и с беспокойством следила за малейшими изменениями. Хюррем посчитала правильным не ходить туда. Да и, к тому же, сама султанша наказала ей сидеть в отведённых покоях. И на этот раз дело было даже не в ревности. Она чувствовала жгучую боль и вину. Не имело никакого значения, что её первенец был от Ибрагима и что знал об этом лишь Николас, ведь всё равно всё шло под откос: между ними всё ещё стояла проклятая стена из предрассудков и старых обид, начиная от ревности и случайных подстав. Сейчас он лежал в своих покоях, поражённый отравленной стрелой своего же Повелителя, содрогался в судорогах, бредил и почти умирал. Лекари поклялись, что вылечат Великого Визиря, но одному Аллаху ведомо, что случится. Хюррем ощущала в себе лишь глубокую и гадкую пустоту при мысли о том, что Ибрагим может умереть. Не было ни страха, ни переживаний — только противные спазмы внутри. В дверь постучали, в проёме показалась темноволосая макушка Хатидже. — Хюррем? — с равнодушным лицом обратилась султанша. Хюррем обернулась и встала. — Как ты себя чувствуешь? — Лучше, чем наш паша, полагаю, — несмотря на саркастический смысл сказанного, обе видели, как тяжело было славянке. Хатидже с неким пониманием сжала губы и потеребила кольцо на руке, определённо нервничая. — Я удалюсь в другие покои… у Ибрагима был рецидив, но лекари пообещали, что к утру уже жар спадёт. — Хюррем внимательно следила за тем, как трудно Хатидже говорить. Хюррем подняла уголок губ и кивнула. — Слава богу, султанша. — Можешь зайти к нему, если хочешь. Решив не продолжать разговор, дабы не смущать обеих, Хатидже быстро вышла из комнаты и направилась к своим покоям, где на балконе её ожидал под ночным небом Хорвеш. Хюррем почувствовала дрожь, пробежавшую по спине, и сглотнула, в нерешительности потеребив платье. Идти или не идти? Двинувшись к выходу и поправив полы халата, она резко остановилась. Было ли её решение благоразумным? Впрочем, он же спит, что может случиться?.. — Господи, отведи, — прошептала она сама себе, двинулась к его покоям и в считанные минуты оказалась внутри, тихо прикрыв за собой дверь. Облизав в момент пересохшие губы, она слегка поклонилась и сморщилась, увидев мертвенно-бледное лицо спящего паши. На его лбу сверкали маленькие капельки пота — он слегка трясся в лихорадке. Женщина глубоко вздохнула, острее почувствовав вину. Сейчас она видела его в качестве своей жертвы. И это было не так забавно, как она предполагала, будучи смертельно злой на него. Его уязвимость, с коей он предстал пред ней, была просто обезоруживающей. Хюррем слегка вздрогнула от неожиданности, когда увидела, как он начал откашливаться во сне. И что делать? Султанша позволила ей увидеть его, но и что дальше? Подойти и начать извиняться? Нет, она не опустится до подобного. Приказав себе успокоиться, она медленно и опасливо начала продвигаться в его сторону, боясь разбудить. Немного поправив ночное платье, она осторожно села на стул у его изголовья, а затем, не удержавшись, так и вовсе переместилась на простыни. Морщины на его лице напряглись донельзя, он что-то шептал в бреду. Вздохи и сдавленный шёпот, что вырывались из его рта, принудили её послать к дьяволу все мысли и прикоснуться к нему. Как так всё могло случиться? Как всё красиво начиналось… и как всё грязно закончилось. Водя холодными и дрожащими пальцами по его горячей шее, она поняла, что слегка соскальзывает с шёлковых простынь, поэтому поспешила занять побольше места на его ложе. При этом случайно услышав первые членораздельные предложения: — Я ненавижу её… я ненавижу её, Нико… Ненавижу Хюррем… Султанша ощутила, как внутренности стянуло спазмами, руки заныли, губы пересохли. Злость накатила на неё с удвоенной силой, оставив после себя ноющее и противное чувство обиды. Вот его настоящие мысли. Вот его настоящие чувства. — Ненависть убьёт тебя, Ибрагим… — шипела она, сдерживая отвратительные слёзы обиды. Его хриплые стоны едва усилились, когда она стиснула зубы и губы, начав сильнее давить пальцами на шею Ибрагима. Когда она нагнулась над ним, чтобы вложить ещё больше силы в то, о чём сама не ведала, он распахнул дикие затуманенные глаза, резко перехватив её запястье. Хюррем мгновенно пришла в себя и попыталась отпрянуть, но его сильная рука не позволила ей далеко отодвинуться. Поняв, что только что натворила и о чём он, судя по всему, подумал, она взвизгнула, как он рефлекторно потянул её на себя — так, что она не удержала равновесие и оказалась на нём. Визирь перевернулся так, что оказался над ней, перекрыв ей все пути к отступлению. Он был растерян, тяжело дышал, пребывая в неком состоянии ужаса от приснившегося кошмара. — Ибрагим! — только и смогла прохрипеть она — голос мгновенно пропал. — Я не умру, слышишь! Не умру! — Ибрагим, это я! — она вцепилась руками ему в плечи и слегка встряхнула. Выражение его лица стало немного более осмысленным, чем мгновение назад, и немного смягчилось. Хюррем почувствовала, как его хватка немного ослабла, но она решила не предпринимать опрометчивых решений и не вырываться, пока он не придёт в себя. — Что ты тут делаешь? — всё ещё хриплым и неровным голосом спросил он, продолжая низко нависать над ней. Он выглядел изнеможённым, невменяемым от лихорадки, но знакомое лицо и рыжие волосы вернули его в реальность, пусть ещё не полностью. — Я… — Только не говори, что я опять пришёл к тебе в покои пьяным. — На что ты… — Пришла позлорадствовать над врагом? Так поздравляю: ты застала меня врасплох. Хюррем настолько разозлили его слова, что она решила не быть слишком покладистой с ним и, с немалой силой ударив его по плечам, сумела отодвинуть визиря от себя и сесть на кровати. Халат от маневрирований смялся и открыл паше любопытный обзор на шею и ключицы, а полы задрались под одеяло паши, открыв ещё и ноги. Таким образом, сообразив, в какой, наверное, недвусмысленной позе они находились и как на это могут отреагировать простые служанки или лекарь, она вспыхнула и отвернулась. Тем временем Ибрагим окончательно пришёл в себя и понял, какую глупость только что сказал ей. Стиснув зубы, он повернулся к ней в гробовом молчании и принялся наблюдать за её реакцией, чувствуя неслабое напряжение в теле. Аллах отведи, если сюда явится Хатидже Султан. Внезапно она резко дёрнулась и сделала очевидную попытку покинуть его. Тело сработало быстрее гордости и разума — всему виной лихорадка! — посему Великий Визирь вновь грубо схватил её за запястье и потянул на себя. Рыжая была к этому готова, повернулась и смерила его ледяным взглядом. — Немедленно отпусти меня. — Хюррем… — Отпусти меня, я сказала! — Сначала скажи мне, — он улучил момент, когда она возложит внимание на их разговор, и привлёк женщину, — зачем ты пришла? Она поморщилась. — Ты безумен, Паша. И очень глуп. Хатидже Султан ушла в свою опочивальню, попросив меня побыть с тобой. — Правда? — спросил он с ожесточённым лицом; создалось ощущение, что вся его дёрганность за последнее время вышла наружу в его голосе — настолько он был холодным и неровным. — Правда. — Мне в это с трудом верится. — Мне глубоко безразлично, во что ты веришь, Паша, — холодно бросила она, отведя глаза. — Немедленно отпусти меня, иначе я закричу. Он расправил плечи, на сей раз не ослабляя хватку. Почувствовав, как место, которое он стиснул, онемело, она принялась усиленно вырываться вновь. Когда ему надоела непродолжительная битва, в которой он, даже будучи не в полном здравии, был единственным победителем, Ибрагим убрал опорную руку с простынь и вцепился ею в плечо женщины, тем самым уверенно прижав её к себе. Теперь она смотрела ему прямо в глаза, не имея возможности даже подумать о том, чтобы сбежать. — Хюррем! — зарычал он прямо ей в лицо. — Зачем ты пришла? Хюррем невольно дрогнула, увидев его затуманенные дымкой гнева глаза. На секунду она забыла, зачем в действительности пришла. Придя в себя, вернула спокойное лицо и ответила тем же голосом: — Я уже говорила: Хатидже Султан по… — Хюррем! – выкрикнул визирь низким хриплым голосом, сжимая её плечи. — Какого дьявола ты вечно скрытничаешь и увиливаешь? — Что ты несёшь, паша? Опомнись, где ты и с кем разговариваешь. Я… — Всё, что ты несёшь, Хюррем, — он сделал угрожающую паузу, — это ничтожная фальшь. Ты врёшь мне… Ты постоянно врёшь мне. — Ты слишком самонадеян, паша. — Я так не думаю. — Да что ты о себе возомнил? Что ты хочешь от меня услышать? Ложь о том, что я пришла сюда, чтобы побыть с тобой? — здесь она даже подыграла лицом, показав ему презрение и отвращение на лице. — А то, что ты душила меня? Она сглотнула. — Это ничего не значит. — Не значит? — повторил он с ухмылкой на лице. — Для тебя всё ничего не значит. Ни я, ни Николас, ни кто-либо другой. — Вот именно, а знаешь, почему? — она с вызовом дёрнулась и, положив ладони ему на грудь, угрожающе зашипела в лицо: — Потому что я лишь «жалкая переводчица». И «я тебе никто». Было такое отвратительное чувство, которое вспыхивало в его груди каждый раз, когда он видел её с другим мужчиной: обнимающейся с Николасом, искренне заинтересованной в разговоре с этим змеёнышем Хорвешем. В эти моменты он старательно не показывал этого, но внутренности едва не сгорали без искры. А сейчас он вновь почувствовал себя уязвимым. Потому что она была права. Это он начал всю эту игру в фальшь. Хотя сейчас он мог с уверенностью заявить, что не желал никаких глупых лавр победителя. Чёрт подери, он готов был империю к её ногам положить ради её внимания. А взамен получал лишь презрение и ложь. Впрочем, ложь ли? Хюррем стала настолько искусной актрисой, что уличить её во лжи было так же сложно, как понять, говорит ли она правду. Здесь важно подметить: был готов. Это были лишь мысли — мысли, которым не суждено было, кажется, воплотиться в жизнь. Так чего он тогда ждал от неё, если сам был таким отвратительным и эгоистичным лгуном? А ещё была одна действительно страшная мысль, на секунду посетившая его разум. Ужасная и опасная мысль, от которой он даже физически содрогнулся. Мысль, которая сводила его с ума каждый раз, когда он видел её и рефлекторно задумывал очередную подлость. Он понял, что заставляло его каждый раз уходить от неё. Не просто любовь. Чёртова одержимость всем её существом. Ибрагим ощутил участившееся сердцебиение и, забыв о её последней сказанной фразе, погрузился в ощущения. А сейчас он ощущал только её дыхание на своих губах, щеках и шее. Он был поглощён ей. Даже сейчас, когда она порядочно удивлена резкой смене его настроения. Его руки, словно не слушавшие хозяина, мягко обвили её талию, он нежно прижал её к себе. — Ты что творишь?.. — попробовала она образумить его дрожащим голосом, но быстро бросила эту затею, ощутив вялость в теле и предательское тепло внутри. До чего же знакомой была эта ситуация. Он в очередной раз не сумел совладать с одной-единственной женщиной. Потемневшие зрачки Ибрагима расширились, явив испуганной, но завороженной Хюррем два чёрных уголька, которые быстро оглядели её тело, после чего веки закрыли их, и Великого Визиря захватил порыв, с которым он вновь не смог бороться. Он чуть крепче прижал её к себе и страстно поцеловал, вновь уложив на подушки и оказавшись нависшим над ней. Ибрагим с некоторым приятным удивлением почувствовал то самое чувство, что подобное ему кажется до боли знакомым. Сколько раз он целовал её? Сколько раз проигрывал своему влюблённому "я"? Бесчисленное множество раз. — Останься со мной сегодня… — устало пробормотал он, едва оторвавшись от её губ. Она недоуменно сфокусировала своё внимание на нём, не понимая, что конкретно он имел в виду. Точно безумец. — Хатидже Султан… — Не думай о ней… Если она с Шахбазом и при этом знает, что ты здесь, то вряд ли придёт. — С чего ты взял? — А разве не понятно? Она неравнодушна к нему, — объяснил, будто это было действительно естественно, Ибрагим, после чего опустился на локти, всё ещё смотря ей прямо в глаза, и поднёс руку к её правому виску, накрутив на палец рыжий локон. Она скептически посмотрела налево и подняла бровь. На её губах заиграла усмешка. — Ты пожалеешь об этом. — Не сомневаюсь, — просто подытожил он и вновь губами поймал её дыхание. Он дёрнул её на себя и, полноправно прижав к себе, слился с ней губами в жарком, влажном поцелуе. С удовольствием отметив, как её тонкие пальцы оказались на его шее и спине, он направил свою руку к полам её халата, что сейчас находились в районе колен, поднимая их всё выше. В ее позе Ибрагим ощущал испуг, но как только он плавно заскользил ладонями по ее спине, заметил, как ее напряжение начинает таять; это поощрило его положить руку ей на одно плечо, отстраняя бретели платья, после повторив это действие со вторым плечом. Сорочка вскоре упала на пол. Он отстранился, выразительно посмотрел на нее и, не сдержавшись, провел затуманенным взглядом по ее телу. Он лежал и впитывал ее образ; внутри все сжалось, и он почувствовал, как возбудился. Да, он фантазировал о ней почти каждую ночь, но сейчас его вновь не покидало то самое чувство дежавю. Всё это было слишком знакомым, чтобы оказаться аналогом одного из его жарких снов с её участием. Его глаза горели от её сверкающей в тусклом свете бледной кожи, и на какой-то момент он застыл в совершенном благоговении. Когда его шёлковые одежды полетели вслед за сорочкой Хюррем, Ибрагим замедлил шаг, водя руками по её телу. По непонятным причинам именно её кожа вызывала в нём самые яркие вспышки желания. Он путался в её волосах, подбирал под себя всё её тело, пытаясь отдать каждый грамм жара, который можно было пощупать руками; он водил пальцами по её груди, животу, где-то невесомо щекоча. И губы терзали друг друга в медленном, страстном танце. Хюррем вздрогнула, когда ощутила его тёплую, родную ладонь на внутренней стороне бедра. Она не была испугана — в конце концов, ребёнок, что она носила в своём чреве, был плодом уже совершившегося, поэтому и боли в самый момент наслаждения не было, когда жаркие вздохи просто испепеляли кожу, а зрение не могло сфокусироваться, то и дело взрываясь. Ибрагим снова опустил губы к её шее и поцеловал кожу под ухом, терзая её руками, с каждой секундой приближая себя и её к той опасной грани. Её мутный взгляд притягивает влажное тело, блестящее от пота в неярком свете свечей. Дрожащие девичьи пальцы жадно касаются чуть смуглой кожи, гладят острые ключицы, ласкают твердую мужскую грудь и спускаются ниже. И все это под аккомпанемент жарких вздохов. Узкие ладони Хюррем, словно змеи, перемещаются на его шею, ногти вонзаются в напрягшиеся жилки не ней. Протяжный хриплый стон Ибрагима вторит женскому крику, и окружающее пространство окончательно меркнет перед её ощущениями. Жар разнёсся по их телам, как внезапный пожар, уничтожив все пустоты и холод между ними в одно мгновение. Он рухнул на неё, и она обвила руками его спину. Сердце угрожало разорваться от испытанных эмоций. Это было непередаваемое чувство счастья, вызвавшее град непрошенных слёз, когда она, тяжело дыша, устроилась у него в объятиях. Она смежила веки и дала остаточному напряжению просочиться из себя, когда он медленно поднял голову с её плеча, целуя её скулы и уголок рта. Они были рядом. Спустя столько душевной боли, спустя столько сложностей. Это чувство, когда её сердце больше не терзается несносными муками всего лишь от его прикосновений и дыхания. Ибрагим немного поменял положение, позволив ей оказаться у него на груди, и с великой нежностью сжал её ладонь своей. Она, почти уснувшая, вздохнула от его прикосновения; пробормотала нечто неразборчивое, когда он пальцами очертил контур ее бровей и поцеловал её макушку. Почувствовав неприятную головную боль от ещё не прошедшего жара, он погрузился в сон.

* * * * *

Ощущение благоговейного уюта окутало Хюррем, словно пеленой, покрывалом. Она лежала на боку, чувствуя любимые мужские руки, лежавшие на её животе. Открыв глаза и проморгавшись, женщина с удовольствием отметила, что, пусть срок ещё мизерный, но малыш в её утробе будто откликается на прикосновение своего отца. Хюррем посмотрела в окно. Стояла глубокая ночь. То, где и с кем она оказалась, превосходило любые её стенания и мечтания. Ибрагим рядом с ней, обнимает её, они спят вместе, не желая отпускать друг друга. Внезапная мрачная мысль отрезвила её: Великий Визирь был болен, отравлен. И пусть лекари постарались на славу, но тело паши по-прежнему горело в лихорадке, а от туго перевязанной раны на спине так и несло жаром. Тем не менее, казалось, что Ибрагима не волнуют раны — с какой страстью они отдались друг другу этой ночью. Женщина осторожно, стараясь лишний раз не шевелиться, перевернулась на бок и с нежностью оглядела своего мужчину. Его руки всё ещё покоились на её спине, глаза были закрыты, лоб, щёки были мертвенно-бледными... — Ибрагим?.. — не слыша саму себя, прошептала Хюррем. Её рука медленно поднялась и невесомо опустилась на кожу лица паши. Женщина едва не закричала: она была ледяной. — Ибрагим! Ибрагим! Она подскочила на кровати, и руки визиря безвольно по инерции отбросились в сторону по странной траектории. Хюррем приняла сидячее положение и, не заботясь о своей наготе, принялась щупать руками его лицо, шею, грудь, пытаясь отчаянно отыскать хоть малейший признак жизни. Он был мертвенно-холодным, серым, безвольным, безжизненным — он был оболочкой самого себя. Хюррем не заметила, как истерично разрыдалась. Её руки покрылись пятнами, дыхание перехватило, она почувствовала, как сейчас потеряет сознание. Женщина перевернула Ибрагима на спину, принялась колотить по его груди руками, вдувала воздух в лёгкие, пыталась вытащить его с того света, вернуть к жизни. Безуспешно. — Ибрагим, боже мой, очнись! Умоляю тебя, Ибрагим, очнись!! — сквозь слёзы верещала она, продолжая бездумно бить его по лицу и тут же целовать ударенное место дрожащими губами. Он оставил её. Оставил вот так просто. Поддался какой-то лихорадке. Дал ей надежду, что теперь всё наконец-то изменится. Позволил ей ощутить себя живой, любимой, нужной. И тут же оставил. — Ибрагим! — дворец пронзил такой крик, будто дьявол драл её горло. …И тут её взгляд вонзился в каменную стену. Тяжёлое дыхание смешивалось с мраком помещения. Темно. Холодно, только звуки, напоминающие тихие всхлипы, скользят по стенам. Сознание в тумане, чувства притуплены. Она пошевелила шеей, попыталась двинуться, но не смогла. Она обездвижена. И, кажется, она ослепла. Хюррем опустилась на подушку, всё ещё сквозь тьму наблюдая за мёртвым лицом Ибрагима. Потом медленно поднимается, подтягивает к себе ноги, упираясь коленями в грудь и прижимаясь спиной к спинке кровати. Она не понимает, не хочет понимать. Припущенные веки наливаются свинцом, глаза мечутся по помещению, выхватывают хоть какой-нибудь свет в этом мраке. Сердце останавливается. Ужас накрывает с головой. Он умер. Он умер. Он умер... Пауза. И она легонько поворачивает голову, чувствуя тяжесть в шее. Взгляд еле-еле фокусируется на окне... И её сердце окончательно останавливается, кровь остывает в жилах. Словно мраморный, он стоит и смотрит на неё, чуть наклонив голову. Не живой. Мёртвый.

* * * * *

Вспышка перед глазами. — Нет! — безумный крик разорвал тишину. Трясущееся тело подкинулось на постели. Волосы падают на мокрое от слёз лицо, а ледяные руки, стиснутые в кулаки, жмутся к груди. Сердце заходится, заставляя давиться каждым сбитым вдохом. Воздуха в спальне нет. Взгляд мечется в темноте, слёзы текут, будто сами по себе. Хюррем выворачивает шею, не находя сил успокоиться. Подскакивает с кровати, надевает на себя валявшийся на полу халат и в кромешной тьме начинает бездумно двигаться по комнате, неустанно что-то шепча, собираясь куда-то сбежать. Ибрагим проснулся от звука резко открывшегося окна. Недовольно проморгавшись, он огляделся и с рёвом подскочил с кровати, как и его женщина пару мгновений назад. Его сразили страшная нерешительность и липкий страх, когда он увидел её. Ему хватило сил только обмотать вокруг бёдер простыню и медленно подойти к ней. Она дрожала. Нет, не так: её трясло, страшно трясло. Оглушённая своими же рыданиями, она не могла прийти в себя, билась в истерике. — Хюррем! Хюррем! — он пытался докричаться до неё, сжав её плечи сильными пальцами. — Ты умер! Ты! Умер! — кричала она в безумии. Она вырвалась, подошла к стоявшему у туалетного столика кувшину с водой, вылила себе на лицо, попав на халат и тут же испугавшись ледяной воды. Пальцы начали лихорадочно тереть глаза, стирая слёзы и воду. А следом начались рваные рыдания, на которых ей уже явно не хватало воздуха. Ноги Хюррем подогнулись, и та тяжело сползла на пол, цепляясь пальцами за края халата. — Ты умер, Ибрагим! Это конец! Это конец! — в голосе звенела ярость, животный страх и отчаяние, поражающие нервные окончания. Ибрагим перешёл к решительным действиям. Быстро опустился на колени перед ней, сильно сморщившись от резкой боли в спине. Ощутив, как вязкая горячая жидкость начала покидать пределы перевязочной ткани, он сцепил зубы. — Хюррем... — глухо прорычал он ей на ухо, сжав в тесных объятиях, внутренне содрогаясь от её рваных рыданий. — Тш-ш, тише, Хюррем... я рядом, всё хорошо... Она резко замерла, словно её окатили холодной водой. Ибрагим осторожно отстранился, всё ещё не ослабляя хватку, и, убрав прилипшие волосы с её лица, осмотрел её. Она невидяще уставилась в темноту, после чего закрыла глаза и тяжело выдохнула. — Хюррем, смотри на меня! И он увидел. Этот испепеляюще страшный ужас в глазах, залезающий в самые закрома сознания. — Ибрагим... — она спрятала лицо на его груди, и он безвольно уткнулся лицом в её волосы. Её дрожащие пальцы коснулись его обнажённой, горящей от боли спины и приятно охладили её. Он подался в ответ ей навстречу, оказавшись ещё ближе, почти одним целым, и её ладонь смелее прошлась ниже к пояснице. — Я жив, Хюррем. Я не умру. — Его ладонь пропустила густые мокрые волосы через пальцы, гладя кожу головы, вызывая даже у себя самого приятные, будоражащие мурашки. — Не умру. Не оставлю тебя. Что он говорит? В жизни бы такого не сказал при ней. Однако... — Ты моя, Хюррем. Только моя. — Он и сам, кажется, не осознавал, что шептал ей в ухо, стараясь словно запечатлеть каждое слово у неё в голове. — И я не оставлю тебя. В полумраке он поднял её ещё слабое, почти безвольное тело и осторожно отнёс к кровати. Чёрт знает, сколько прошло времени, когда тело перестало вздрагивать, а он хотя бы на минуту отвёл взгляд от неё. Всё ещё морщась от дикой боли, он опустился рядом с ней на подушку, вытер со лба капельки пота и глубоко вздохнул. Хюррем, доселе не проронившая ни слова, молча обняла его талию одной рукой, прижавшись щекой к груди и вновь невидящим взором уставившись в окно. — Ибрагим, мне холодно, — тихо, почти неслышно прозвучал её голос. Два последних слова вывернули всё его существо наизнанку от самых разнообразных накативших чувств. Паша молча приподнялся, нагнулся к другой части кровати, достал тёплое одеяло, после чего аккуратно натянул его на них обоих. Лихорадка ещё не прошла, он весь горел. А она была ледяной, как лёд. Окоченевшей, отчаянно нуждавшейся в его жаре. Его руки обняли её, позволив холодному носу уткнуться ему в шею. Она слабо повозилась в его объятиях, подбирая самое удобное положение, и его этот жест сразил очередным потоком всепоглощающей нежности. Яркая мысль осветила его разум тупой болью. Как ты, Паргалы Ибрагим, посмел причинить этой женщине боль? Как? Как? Просто как? Внезапно она всхлипнула и сморщилась. Ибрагим опустил голову и нахмурился, увидев, как её рука устремилась вниз, к животу. — Что такое? — хриплый голос Ибрагима. — Мне больно... Тошнит. — Ты билась в истерике, — поучительно объяснил Ибрагим. — Такие сильные плохие эмоции плохо сказываются на твоём ребёнке. — Я так испугалась, — продолжала она бубнить в его шею, вызывая приятные вибрации на коже, — мне снилось, что ты умер. И явился мне призраком. Ты лежал рядом и одновременно стоял у окна... такой мертвецки бледный. — Всё хорошо, — его губы сжались. — Пока ты жива, буду жить и я. — Обещаешь? — она подняла голову и с недовольством отметила, как он ухмыльнулся на её серьёзный тон. В ответ он правой рукой погладил её по волосам и, нагнувшись, поймал её дыхание влажным поцелуем. Его свободная рука опустилась на её живот, и она с удивлением почувствовала, как боль отступает, возвращая чуть притупленное чувство нежности. Они лежали в молчании около десяти минут, как Хюррем ещё раз подала голос. — Через две недели я покину этот дворец до рождения ребёнка. Он едва заметно вздрогнул, но промолчал. — И Николас, скорее всего, отправится со мной. — Зачем? — недовольно спросил он. Она удивилась. — Как "зачем"? Мы с малышом нуждаемся в защите. Падишах пытался убить тебя, — последние слова Хюррем злобно прошипела, — думаешь, он и до меня не доберётся? — Этот день изменил всё, Хюррем. Султан заплатит за это. Я больше не позволю этому дьяволу причинять боль окружающим меня людям. — Значит, ты поможешь брату с поиском книги с чёрными историями об Османской династии? — она с надеждой посмотрела на него. — Где мой брат, там, видимо, и правда. А я всегда следую за правдой. Сказал. Он это сказал. Признался. По меньшей мере, самому себе. Хотя и не заметил, с какой лёгкостью эти вынашиваемые тёмные, тяжёлые мысли были высказаны. То была правда. То было чувство, что он всё делает правильно. Такое вожделенное, давно желаемое чувство, что всё верно и справедливо. — Завтра я вернусь во дворец, Ибрагим, — с тяжестью в голосе сказала она. — Валиде Султан наверняка запрёт меня на семь замков до отъезда, так что... мы вряд ли увидимся. Увидев, как он усмехнулся, она улыбнулась в ответ. — Только не лезь ко мне на балкон ещё раз. — Не обещаю, — сквозь закрытые глаза проговорил он, погружаясь в сон. — Засыпай, Хюррем. Утром Хатидже не следовало бы застать нас в таком положении. Ведь, так или иначе, она взяла с меня слово не видеться с тобой. — Почему? — Это ущемляет её самолюбие. От своего мужа она вполне справедливо может требовать верности. Хюррем сморщилась. — Однако это не мешает ей обмениваться взглядами с Шахбаз-беем, — она легонько царапнула его ногтями по боку. — Ибрагим? — Что? — он нутром почувствовал, что она сейчас скажет что-то нехорошее. — Я хочу встретиться с тобой в день отъезда. Пообещай. Ибрагим хорошо понимал символичность её просьбы и всем своим существом хотел ответить "нет", понимая, что гнев султанши, которая держит в своих руках его жизнь, может быть разрушительным, если он нарушит своё слово не видеться с ней. Но внутренний голос не смог заглушить забившееся быстрее сердце. — Обещаю. Два обещания этой женщине за одну ночь. Ты стал увереннее в себе, Паргалы Ибрагим.

* * * * *

То были две недели великолепного спокойствия, затишья перед страшной бурей. И пусть прошли как в тумане. Из четырнадцати дней только пять Великому Визирю пришлось безвылазно провести в опочивальне, когда лучшими друзьями паши стали лекари. Иногда, когда его мысли занимала Хюррем, у него улучшалось настроение, и он с некой свойственной себе иронией развлекал себя нехорошими шутками. Его часто навещала Хатидже, Хорвеш и гораздо реже — Николас. Последний был полностью занят переездами из Топкапы в Эдирне для подготовки всего необходимого для женщины, носящей в своём чреве будущего наследника или наследницу... Но всё изменилось в последний, четырнадцатый день, которого с таким вожделением ждал Ибрагим. Однако... — Дьявол! — со всем вынашиваемым доселе гневом зарычал Ибрагим, попав, наконец, в свой кабинет после разговора с падишахом. Этот проклятый демон. Этот дьявол. Словно не он пытался убить его, словно не он пытался избавиться от него — Сулейман принял его с таким равнодушным лицом, что Ибрагим еле сдержался, чтобы не обнажить спрятанный кинжал. — Я отправляю тебя к западным границам, Паргалы, — в глазах играло тщательно скрываемое под безразличной маской злорадство, жажда властвовать чужими душами. Ибрагим даже не смог выстроить в голове подходящий ответ. Из уст так и норовили сорваться самые мерзкие проклятия. Паша сжал до боли кулаки, а саднящая доселе спина напомнила ему о том, что этот бессовестный чёрт, сидящий перед ним, сделал. — Необходимо, чтобы ты проверил всех сераскеров и пашей, контролирующих западные санджаки. — Ревизия? — с сарказмом прорычал Ибрагим сквозь зубы. Сулейман, конечно же, заметил его настроение, однако с удовольствием улыбнулся одним уголком губ в ответ на это. — Именно так, Паргалы, именно так. Я более чем уверен, что тебя это дело займёт. Тебе эта поездка, бесспорно, пойдёт на пользу. Не говоря о пользе для нашей великой империи. — Как прикажете, — он начал глубокий поклон и замер, подняв глаза на султана; не хватало волчьего оскала, — мой Повелитель. — Ступай, Паргалы. Ибрагим уже повернулся на пятках, чтобы поскорее вырваться из змеиного логова, как голос падишаха снова зазвенел у него в ушах. — Хюррем покинула дворец. Он медленно повернул голову, смерив испепеляющим взглядом султана. Тот с иронией поглядывал на слугу из-под полуопущенных век, иронично приподняв уголки губ. Как? Какого дьявола? Она должна была уехать только сегодня вечером! — Приготовления удалось завершить раньше положенного срока, Паргалы, — с наслаждением растягивая слова, объяснил султан, — и я счёл нужным отправить Хюррем сегодня ночью. В конце концов, ночью безопаснее. Ибрагим до режущей боли сжал зубы, чувствуя, что сейчас давление раскрошит их в порошок, и, ещё раз поклонившись, вышел из покоев султана. На него было направлено несколько удивлённых взглядов, пока он шёл к своему кабинету. — Паша Хазретлери, — испуганно остановила визиря шедшая ему навстречу наложница. — Чего тебе? — гневно прошипел он. — Хюррем-хатун попросила меня оставить вам записку... — дрожащим голосом начала тараторить рабыня, пряча глаза. В его глазах загорелось пламя. Не заботясь ни о чём, он с силой сжал предплечье девушки, зашипев ей в лицо: — Где она? — Записка... в вашем футляре от скрипки... я её оставила там, пока была в вашем дворце... незадолго до отъезда Хюррем-хатун. Паша отпустил девушку, поражённо уставившись в стену перед собой. Наложница спешно поклонилась и почти убежала прочь. Ибрагим медленным шагом направился дальше к своему кабинету, стараясь уложить в голове всё, что узнал. Записка. От Хюррем. Чёрт знает, что там было. И эта записка сейчас в его покоях, в футляре от скрипки. И эту записку может увидеть Хатидже Султан. А там, ещё раз, чёрт знает что. Вдобавок ко всему, она уже уехала. Из-за этого проклятого он не сдержал слово, данное своей женщине. И уже только за это он был готов убить этого человека. Дверь с грохотом ударилась о стену, когда Ибрагим, словно буран, влетел в свои покои. Футляр. Футляр. Где этот проклятый футляр? Зацепившись взглядом за деревянное хранилище для любимого музыкального инструмента, паша подошёл к нему. Открыл, переворошил каждый уголок в нём и с глухим разочарованием и ужасом понял, что футляр пуст. Руки начали лихорадочно бродить по каждому ящику в его письменном столе, старательно выискивая заветную записку. Не найдя ничего, он с яростью ударил кулаком по столу, еле сдерживая рык. — Не это ищешь? — прозвучал голос, доносящийся со стороны его кровати. Проклятье. Только не это. Ибрагим невидящим взглядом уставился на свою жену, что в руках сжимала письмо. Она с интересом поглядывала на Ибрагима, выставив вбок руку. Её глаза сузились, когда она разглядела в его лице страх и непонимание. Поднялась и подошла к нему, всё ещё держа в руках пергамент. — Хорошо, что ты нашла его... — произнёс он. — Я как раз не мог найти. Хатидже с интересом осмотрела письмо в своих руках, после чего подозрительно прищурилась. — И что же это? Ибрагим мысленно сказал себе взять себя в руки. Быть Великим Визирем и не обладать мастерством держать лицо и скрывать эмоции — верх кощунства. Постаравшись натянуть на лицо равнодушие, он осторожно взял из её рук письмо. — Обыкновенный отчёт. — "Обыкновенный отчёт", говоришь... — она иронично улыбнулась. — Настолько обыкновенный, что ты спрятал его в футляре от скрипки? — её брови поползли вверх. — Это что же в нём такого необычного? Ибрагим не мог найти, что ответить, чтобы ни голосом, ни лицом не выдать своего откровенного беспокойства. Чтобы доказать жене, что всё происходящее совершенно естественно, он молча убрал письмо в ящик стола, звонко захлопнув его. Хатидже недовольно наблюдала за этим. — Значит, отвечать ты мне не собираешься? — она повысила голос. Знакомое чувство, которое всегда в таких ситуациях испытывал Ибрагим ещё со своей молодости. Раздражение. Собственническое чувство Хатидже Султан порой выводило его из себя, особенно в вопросах, которые её никак касаться не должны были. В её глазах темнело, когда она видела этого Хорвеша Шахбаза, однако требовала полного отчёта в его действиях. Это раздражало. И, видимо, это раздражение отразилось на его лице настолько явно, что султанша сильнее нахмурилась. — Прошу простить меня, госпожа, — он наигранно склонил голову. — Забыл. Что должен обо всём отчитываться. — Так значит там всё настолько обыкновенно... — она сделала намеренную паузу, — что ты выбрал футляр от скрипки, чтобы спрятать это от меня? Возьми себя в руки, Ибрагим. — Находясь на столь высокой должности, — старательно держа холодный голос, начал объяснять Ибрагим, — я порой получаю письма конспиративного содержания. Сомнение поселилось в голове Хатидже. Та глубоко вздохнула и уже мягче спросила: — Так что же там, Ибрагим? Что же настолько тайное?.. Она оступилась, заметив, как дрогнули его скулы и как мимолётно он отвёл взгляд вбок, что-то вспоминая. Внезапная догадка вновь понизила её голос и сощурила глаза. — ...Или любовное письмо от русской? Она догадалась. Это задело Ибрагима за живое, и он поспешил показать, как его рассердило такое обвинение. — Госпожа, вы слышите, о чём говорите? В чём вы меня обвиняете? По взгляду обоих можно было понять, в чём она его обвиняла. — Я всего лишь хочу узнать правду, — она приподняла подбородок. В ответ он стиснул зубы. — Раз уж вам так хотелось узнать правду о том, с кем я якобы тайно переписываюсь...— он повторил её жест с показательной паузой. — Раз уж вы усомнились в том, что я сдержу данное вам слово не видеться с ней, то почему не заглянули в письмо? У Хатидже не было на это ответа. По своей природе она была полна странных противоречий. Она была ревнивой, но была готова поверить человеку. Порой эти чувства смешивались, и непонимание своих же поступков вынуждало Хатидже изливать своё негодование на других людей. Но у Ибрагима был ответ на это противоречие. Всю их молодость оно срабатывало безошибочно. Провокация. Паша резким движением открыл ящик и достал недавно убранное письмо. Грубо убрав перевязывающую ленточку, он выставил между ними это письмо на уровне глаз и с вызовом процедил сквозь зубы: — Читайте, пожалуйста. Вашу так называемую правду, — последние слова он проговорил с ядовитой издевкой в голосе. Давай, Хатидже, не разочаруй меня. Она подняла руку и пальцами обхватила письмо. У Ибрагима на лбу выступила испарина. Внезапный скрип открывающейся двери разрушил тишину в комнате, где напряжение можно было уже черпать ладонями. Ибрагим и Хатидже синхронно повернулись на звук. В покои супругов величавой походкой вошёл Повелитель. Они переглянулись и поклонились государю. — Рад видеть вас вместе, — он широко улыбнулся. — Мы очень рады вашему визиту, Повелитель, — начала Хатидже. — Если бы вы нас предупредили, мы бы подготовились... — Нет нужны, душа моя, нет нужны, — он поднял руку в пренебрежительном жесте и перевёл скептический взгляд на Великого Визиря. — Я приехал, чтобы отправиться вместе с Ибрагимом Пашой в поездку на западные границы. Все приготовления уже закончены. Паша резко поднял голову, смерив султана пронизывающе холодным взглядом. Потрясающая скорость выполнения своих обещаний, Повелитель. Он желает любыми способами оторвать их друг от друга и поодиночке избавиться, хорошо понимая свою власть над их судьбами. — Вы... едете со мной, Повелитель? — Точнее сказать, сопровожу тебя в пути до Эдирне, а там останусь на какое-то время с Хюррем. Ты же отправишься дальше. Ярость нахлынула на лицо визиря от услышанного. Он оглушительно громко скрипнул зубами. Аллах, убереги от ошибки. Убереги. Если ты притронешься к моей женщине хоть пальцем, я уничтожу тебя... — мысленно прорычал Ибрагим. Хюррем там не одна, а с Николасом и Хорвешем, который, в свою очередь, отправился с ними, чтобы проводить славянку до Эдирне. Впервые за долгие годы Ибрагим остро ощутил своё доверие к брату. Визирь мысленно успокаивал себя ещё и мыслями о том, что в этом своеобразном походе его сила и слабость в отдалении от дворца. А он был из тех людей, которые привыкли глушить свои слабости, выжимая все соки из своей силы. — Я вас понял, Повелитель. Хатидже зорко посмотрела на мужа, взволнованно сжав губы в тонкую линию. Оставив письмо на столе осторожным жестом, она подошла к брату и с лёгкой улыбкой предложила спуститься вниз, чтобы перебить аппетит чем-нибудь перед дорогой. Ибрагим же мысленно благословил свою жену, когда та скрылась за дверьми. Он мгновенно перевёл взгляд на письмо, оставленное Хатидже на откуп ему, взял его в руки и уже хотел раскрыть, как в проходе показалось мрачное лицо Хатидже. — Не смей читать это. Чёрт. Ибрагим закрыл глаза, стараясь унять кипящий гнев. Бросив отчаянный, полный ярости взгляд на письмо, он бездумно бросил его в огонь и, громко стуча каблуками, вышел из покоев. Он предчувствовал бурю, ещё страшнее той, что поразила их сейчас.