Две стороны одного ада

* * * * *

Вырвавшись из её хватки, он спрятался за ширмой. — Глупая девчонка! — услышал он голос главного кизляр-аги гарема, когда тот вошёл в покои растрёпанной, взволнованной, разгорячённой Хюррем. — Чего это ты красная, как помидор? — Испугалась. Ты слишком резко появился, — она показывала ему, что будто очень зла. Сюмбюль недовольно зацокал языком. — Ай Аллах, беременная ты наша! — сардонически произнёс он, уперевшись руками в бока. — Надо бы тебе быстро привести себя в порядок. — Зачем? Что-то случилось? Она почувствовала странное волнение, будто плохое предчувствие. Господи, если хоть кто-то увидит здесь Ибрагима, то их казнят в ту же минуту. — Здравствуй, Хюррем. Хюррем вздрогнула, услышав знакомый голос султана. Сердце принялось неистово колотиться о рёбра, она непроизвольно сглотнула. В покои вошёл сам падишах. Поспешив склонить голову, сцепив руки, рыжая украдкой посмотрела вбок, удостоверяясь, что визиря не видно. Сулейман спокойной походкой подошёл к фаворитке и лёгким движением поднял её за подбородок, заставляя посмотреть себе в глаза. Его заинтересованный взгляд принялся исследовать Хюррем с ног до головы. Лоб прорезала морщина. — Тебе нездоровится, Хюррем? Султан выглядел так, как и обычно: умиротворённое лицо, немного высокомерно опущенные веки, разве что лицо было несколько осунувшимся, но она не могла точно утверждать, что это не её разыгравшееся чувство ужаса. — Что вы, Повелитель, я в полном здравии. Благодаря вашей заботе, — с улыбкой ответила Хюррем, внутренне гордясь своим настолько правдоподобно нежным голосом. Тем временем Сюмбюль, поняв, что от него здесь малый толк, жестом сказал всем в покоях покинуть их. В покоях их осталось трое. Словно на дощечке, с которой один шаг — и ты в котле. Сулейман помолчал. Затем сел на кровать Хюррем, рукой пригласив сесть рядом. Та молча повиновалась, внутренне содрогаясь, что ширма так или иначе под нужным углом выдаст "незваного гостя". Падишах не отрывался от её глаз, которые не выдерживали больше пяти-шести секунд прямого взгляда и уходили от его взора. Хотелось кричать от напряжения в воздухе, которое можно было пощупать пальцами. Ещё она чувствовала всеми фибрами, что кое-кто пристально следит за ними, чувствовала бурю в душе этого человека. — Я очень рад, что ты здорова, Хюррем, — голос султана был тихим, и теперь рыжая заметила совершенно точно, что, судя по воспалённым глазам, тот не спал всю ночь. — Ты ведь знаешь: жизнь в гареме — это вечная борьба за выживание. Порой даже моя защита не может помочь. Как будто об этом можно забыть. В первый же день ей удалось понять, кто здесь главный и что от неё требуется, чтобы выжить. — Говоря проще, сейчас мне приходится беспокоиться не столько о твоём здоровье, сколько о здоровье ребёнка, что ещё на малом сроке у тебя в чреве. Только Хюррем сдвинула брови, показывая, что удивлена осведомлённости султана, тот поспешил перебить её мысль объяснением: — Лекарь мне доложила. Иначе никак. Сулейман отвернулся. Хюррем заметила, как у того на щеках играли желваки. Гнев? На что он так зол? Похоже было, что он не просто зол, а едва сдерживается. — К чему вы меня подводите, Повелитель? — Я хочу отправить тебя в Эдирне. Слова из уст падишаха рухнули на неё огромным валуном. Её схватила мелкая дрожь. Как это возможно? Эдирне? Хюррем понимала, насколько это серьёзно: она будет полностью отделена от братьев и их защиты. И от Ибрагима в отдельности и целостности. — Эдирне? — осторожно переспросила она, всё ещё лелея надежду, что султан ошибся, оговорился, перепутал, нарочно сказал, пошутил — что угодно. Хюррем сжала руки на коленях в кулаки, на неё нахлынула злость: видимо, у султана есть очень нехороший план в отношении ненавистных братьев; раз он узнал об их переписке с персами, то... господи, неизвестно, что он мог придумать. — Да. Эдирне. Подготовку начнут сегодня же. Что сказать? Как отговорить? Что для неё в её случае может быть настолько важным, что ему придётся из разумных соображений оставить её в Топкапы? — Меня убьют, мой Повелитель. Она сказала это прежде, чем смысл слов дошёл до сознания. Но тут же восхитилась и своим умением врать: опущенная голова, мрачный взгляд, испуганный, тихий голос — это было очень убедительно. Султан перевёл на фаворитку поражённый взгляд. — О чём ты говоришь? Ложь понеслась, словно волна с обрыва. — В прошлый раз, когда, как вам известно, я была сослана по приказу Валиде Султан в Старый дворец... на меня совершили покушение. Две наложницы. Не знаю, что послужило поводом к этому. Она помолчала, намеренно показав тяжёлое и сбивчивое дыхание, напустив на глаза капельки слёз. — Мне очень страшно, мой Повелитель... здесь, в этом дворце, в вашем раю, я чувствую себя в безопасности. — Хюррем почувствовала, как сердце пропустило удар: давящее ощущение того, что слова для другого человека говорились в такой неправильной ситуации — и тогда, когда этот другой человек это слышал. — Рядом с вами мне спокойно, сердце захвачено счастьем жития рядом с вами. Она могла поклясться: султан был ошарашен, взволнован и, судя по вспыхнувшему огоньку в глазах, тронут такими словами. Немудрено: она говорила совершенно искренне. Человек, рядом с которым она чувствовала себя в безопасности был в этой комнате. Сулейман положил руку Хюррем на ключицу и легко отодвинул ткань шёлкового халата. Хюррем вздрогнула, протолкнув комок в сухом горле: только не здесь, только не тогда, когда любимый ею человек может стать свидетелем мерзкой сцены. И, к тому же, не факт, что он сумеет совладать с чувствами. Это же Ибрагим. Сулейман коснулся губ Хюррем, она почувствовала нежность в этом жесте. Кажется, она действительно произвела на него должное впечатление. В момент, когда она уже почувствовала настойчивость султана и желание её ответа, Хюррем принялась всеми силами заглушать голос сердца, шипящий гневно на неё, что не имеет она право предавать так подло Ибрагима. Рыжая положила прохладную, дрожащую ладонь на щеку султана, прильнув к его груди и позволяя ему делать то, что захочет. Но всё равно настойчивый холод медленно овладевал её конечностями от пяток до кончиков волос. Стало так холодно в животе и груди. Казалось, что пальцы вот-вот посинеют. А Сулейман уже не скрывал своего желания, что не укрылось от Хюррем. Он уже сдвинул рукава её платья на предплечья, почти полностью оголяя шею, ключицы и часть груди, и почти уложил на кровать, как славянка резко освободилась из его объятий, испуганно отодвинувшись на другой край. — Как это понимать, хатун? — мертвенно спокойно спросил Сулейман. Он всё ещё тяжело дышал после поцелуев, его тело явно разочаровалась от такого быстрого вылета птички из клетки. Снова тоскливый вой под рёбрами. Господи, она же едва не позволила султану получить себя на глазах у Ибрагима. — Мой падишах, — дрожащим голосом, но с нотками нарочитой страсти прошептала Хюррем, ладонями поправляя съехавшие рукава. — Это место недостойно вас. Я не подготовлена для ночи с вами. Кажется, султан поверил. Или сделал вид, что поверил. Поднявшись с места и сделав глубокий вдох, он подошёл к рыжей девушке и мягко поцеловал в лоб, положив ладони на плечи. — Ты очень красивая женщина, Хюррем-хатун. В тебе есть огонь. Я люблю огонь, — туманно произнёс ей на ухо он, заправляя прядь. — Мне давно не хватало огня, который пылает в тебе. Я заставлю тебя разбудить этот пламень. Фраза прозвучала двусмысленно, но она предпочла лишь подобострастно согласиться со всем сказанным и посметь обнять падишаха и так же нежно прошептать ему на ухо: — Прошу вас, мой падишах... — ещё ближе. — Не отсылайте вашу рабыню далеко, пусть она будет иметь возможность дышать с вами одним воздухом и сидеть с вами в одних стенах. Он обнял её в ответ, даже с некоторой трепетностью, зарывшись губами в волосы. — Как скажешь, моя госпожа. — Она могла поклясться, что султан здесь улыбнулся. Она внутренне заликовала. Внезапно Хюррем почувствовала его дрожь в тебе, как он напряг все мышцы и вцепился пальцами в кожу. Она едва не задохнулась от неожиданности, когда его объятие стало почти смертельно удушающим. Резкая мысль, словно молния, пронзила её сознание: они стояли так, что его взор под нужным углом мог увидеть Ибрагима. Она напряглась всем телом и попыталась надавить на тело падишаха, чтобы тот отошёл, но Сулейман стоял с каменной недвижимостью. Рыжая слегка отстранилась, посмотрела на султана и едва не упала от ужаса: в его глазах она увидела такой неприкрытый гнев, ярость, бессильное отчаяние, злость, ненависть, будто он смотрел на того, кто отнял у него и всех, кто ему дорог, жизнь и честь. Сулейман обнажил зубы. В таком положении он замер лишь на пару секунд, после чего с силой грубо оттолкнул Хюррем от себя так, что та едва сумела удержать равновесие. Брезгливо вытер губы, отряхнул руки о подолы кафтана и отвернулся. — Мерзко. Лживо. Она искренне недоумевала, почему он так резко изменился. Словно в султане жили два человека. Она что-то испуганно забормотала про себя, а падишах тем временем начал: — Я не знаю, что ты задумала, хатун, — скучающим тоном сказал он, делая шаг в сторону выхода из покоев. — Но знай, что я буду следить за каждым твоим шагом. Одна ошибка — и ты пожалеешь, что на свет родилась. Она рвалась ткнуть в султана пальцем и сказать всё, что думает о нём и о его семье, но вовремя сдержала импульсивный и излишне неразумный порыв, стиснула зубы и опустила голову. Сулейман прищурился, наблюдая за реакцией Хюррем, после чего бросил последний взгляд на ширму позади неё и с грохотом открыл двери, скрывшись за ними. Рыжая ощутила волну спокойствия и умиротворения, словно с шеи сняли железный обруч. Хюррем, себя не помня, рванула в сторону ширмы и одним движением снесла её со своего родного местоположения. Его не было. В какой-то момент, между режущей болью и чувством вины, она подумала, что он ей просто привиделся.

* * * * *

Сулейман, несмотря на всё, сдержал своё обещание. Она действительно осталась во дворце, целой и невредимой. Одному Аллаху известно, как она пережила эти три месяца. Ибрагима она не видела около полутора месяца. Судя по тому, что сказал Николас в последний день своего пребывания в Топкапы, а их с Хорвешем отправили по заданию падишаха к морским пашам, чтобы разработать план нападения на Родос и пригласить его в столицу, Ибрагим по собственному желанию отправился проверять то, как себя ведут янычары в санджаках. Во дворце она фактически осталась одна: даже то время, что Николас провёл в столице, они почти не разговаривали, поскольку Хюррем практически не выпускали из покоев. Но, как рассудила она, будь у Николаса какое-либо важное дело или известие — он бы точно нашёл способ связаться с ней. Хюррем изнывала от тоски по свободным прогулкам, по Ибрагиму, по тем дням, когда они имели возможность видеться — чёрт, она скучала даже по его равнодушному или, напротив, пыщащему желчью голосу. Она желала снова прикоснуться к нему, почувствовать его рядом, но гордыня, что росла, словно нарыв на коже, из-за одиночества в четырёх стенах с каждым днём всё быстрее, вытесняла любые похотливые и безобидные мысли о Паргалы Ибрагиме. Ничего вокруг не остановилось. Хюррем даже в какой-то момент ощутила мерзкое чувство рутины. Её никто не навещал, даже падишах — с момента той встречи он ни разу не пришёл к ней. Единственным собеседником была Мария и Нигяр-калфа — и то последняя зачастую ограничивалась колкими фразами и уходила, не желая тратить время на общество изнывающей от скуки славянки. Поэтому можно представить её невообразимое удивление и счастье, когда в одно прекрасное утро в её покои лёгкой походкой вошёл Сюмбюль-ага с калфами, приказав им подготовить беременную фаворитку султана к "выходу в свет". Они приехали. Все и сразу. И Ибрагим, и Николас, и даже персидский шпион Шахбаз. Они здесь. Она увидит их. Боже, она увидит их снова! Мужчин, знаменующих то, что мир вокруг ещё жив и имеет краски, имеет направление своего течения!.. Во дворце, который за время отсутствия Ибрагима в столице подготовили к тому, чтобы Хатидже Султан с мужем смогли там поселиться, вовсю веселились люди в честь трёхмесячного брака сестры султана и Визир-и-Азама. Спустя пару часов, когда Хюррем с Валиде Султан прибыла позже всех на торжество, она уже едва глаза не сломала, пытаясь отыскать кого-нибудь из персидской шайки. Избороздив первый и второй этажи, поняла, что всё-таки все с основной массой гостей перешли в главный сад дворца. Искать вновь пришлось дольше и кропотливее. Однако ей удалось. Она увидела. Сердце рухнуло в тот момент, когда она увидела, с какой нежностью Ибрагим поцеловал руку Хатидже Султан и с какой лаской она погладила его ладонь. Сощурив глаза, она поддалась приступу обоснованного гнева и побагровела, сжав руки в кулаки на всеобщее обозрение. Больше не было ни робости, ни прежней печали — всё в эти три месяца унеслось течением времени и одиночества, холода дворца. Хюррем опустила руку на свой живот, почувствовав, как мышцы сжались в узел. Скрипнула зубами. Мерзкая черта Ибрагима — пресмыкаться пред Династией. Она стояла вдалеке, у одного из деревьев у живой арки так, что её почти нельзя было заметить. Отсюда она хорошо всё видела. Каждый любовный жест супругов. — Твой радости, погляжу, нет предела, — прозвучало над ухом. Хюррем ахнула, едва не уронив кубок с щербетом. Оглянулась и едва не столкнулось носом с грудью Николаса. Тот озорно усмехнулся и отошёл чуть подальше, дабы не столкнуть рыжую на землю. Оглядел её с ног до головы и недовольно зацокал языком: — Объявила всему миру, что будешь есть всем назло? Хюррем ничуть не смутилась, напротив: ощутила, как все плохие чувства уходят. Рядом с младшим из братьев Костаки она чувствовала себя в безопасности. — Ещё бы, — шкодливо улыбнулась она, мгновенно придя в себя, — только и делаю, что ем. Больше занятий по душе в Топкапы не найдёшь. — Тебе очень идёт, — Николас одобрительно закивал, ещё раз окинув девушку взглядом. — Выглядишь здоровее, чем раньше. И румянец появился. Она рассмеялась. — Дорогие гости! — раздался чуть поодаль от них голос Валиде Султан. Внимание Николаса и Хюррем тотчас приковалось к матери султана. — Вы очень обрадовали нас, посетив дворец моей луноликой дочери, надежды нашей Династии, Хатидже, и её мужа, достопочтенного Визир-и-Азама Ибрагима Паши. Хюррем сжала зубы. Демоны в душе вновь закопошились, заявляя свои права на её настроение и мысли. Николас был самой невозмутимостью. После короткой, но душевной речи величественной Айше Хафсы Султан гости ещё больше оживились. А когда вниманию присутствующих Хатидже и Ибрагим показали непродолжительный, но чувственный поцелуй, все так и вовсе забыли, как дышать. Хюррем еле протолкнула щербет в сухом горле. Стало... грустно? Нет. Так и должно было быть. Но было мерзко. До одури противно. Настолько, что она не сдержала рыка. В виски ударила тупая боль. А сердце пропустило удар, когда её коснулся его мимолётный, равнодушный, холодный взгляд. Николас лишь сочувственно покачал головой, бросив на брата очень злой взгляд. Но если Ибрагим Паша оказался великолепным актёром во всех смыслах и сторонах вопроса, то глаза Хатидже с тоской смотрели на свой собственный объект вожделения. Хорвеш Шахбаз был полностью поглощён беседой с Капудан Пашой, который, в свою очередь, находил общество лже-македонца крайне интересным и увлекательным. Они делились опытом, догадками и предположениями, строили планы, совершенно не замечая того, что время идёт и торжество в самом разгаре. А его женщина всё смотрела и смотрела на него в моменты, когда мать или приехавшая сестра Бейхан не отвлекали её некоторыми вопросами. За этими занятиями она не заметила, как её собственный муж ушёл в толпу, чтобы побеседовать с главой стражи. Хюррем же быстро надоели любые намёки на торжество, что и послужило причиной её желания уединиться с самой собой во дворце, где сейчас должны были остаться только несколько служанок. — Пташка Хюррем? Это была Махидевран Султан. Хюррем вежливо поклонилась. Та с неким удовлетворением окинула рабыню взглядом, и её губ коснулась лёгкая улыбка. Отозвав служанок, включая Гюльшах, в сторону, она приблизилась к Хюррем. — Подними голову. Она послушалась. Теперь они стояли друг напротив друга во весь рост, с прямой осанкой и острыми взглядами. Махидевран чувствовала подвох в таком покладистом поведении обычно нахалистой и напористой русской, однако не сильно подала виду, решив довольствоваться данной минутой. — Почему ты покинула торжество? — Очень душно на улице, — прохладно ответила она, стараясь не выдать свой гнев. — Вот как? — И тут Гюльбахар сказала вещь, за которую ей бы впору груду золота дать: — Береги ребёнка, хатун. Не хочу, чтобы Повелитель был расстроен. Хюррем очень удивилась: слова прозвучали искренне. — Не извольте беспокоиться, султанша. — Не хочешь посидеть здесь? Я прикажу принести нам холодный чай. — Женщина ладонью показала на диваны. Рыжая подумала, что этим рискнула бы наговорить главной кадине нехороших вещей, не удержав свой пыл и раздражение из-за одного человека. Сейчас просыпающейся с каждым днём расчётливости Хюррем было достаточно того, что мать шехзаде относилась к ней, по крайней мере, не открыто враждебно. И, как рассудила она, ей было выгодно держать эту марку так долго, как можно. Но. Начнёт она точно не сегодня. — Прошу меня простить, госпожа, мне нездоровится, хочу выйти на балкон, где тень и свежий воздух. Махидевран несколько удивилась, однако не стала препятствовать. Только когда та скрылась за поворотом к лестницам, женщина подозвала Гюльшах и приказала той последить за ней. Ей показалось странным, что фаворитка султана, к тому же беременная, решила оторваться от веселья и пойти на балкон. Это попахивало наложением рук на себя. Махидевран трудно было объяснить самой себе такую благосклонность к рыжей русской, но внутренний голос подсказывал, что эта девица не принесёт много проблем — вот уже три месяца падишах не виделся с ней, а на хальвет звал только её. Впрочем, все ночи, что они проводили вместе, не сопровождались страстями — султан каждый раз ограничивался совместным сном в одной постели. В кои-то веки это носило особый, семейный характер. И ей никоим образом не хотелось разрушать эту идиллию. Когда эта женщина родит, возможно, её отправят в Старый дворец, а о младшем наследнике или, дай Аллах, наследнице она подумает позже. Много позже.

* * * * *

Она могла поклясться, что за три месяца чувство страха ушло от неё. Потому что когда Хюррем уже потеряла счёт времени, стоя на балконе главного коридора дворца в тени и осторожно наблюдая за происходящим, она даже не удивилась и не испугалась внезапному гостю, нарушителю её спокойствия. — Что здесь делаешь одна? Рыжая едва повернула голову, после чего раздражённо выдохнула и повернулась. — Если не заметили, дышу свежим воздухом, Ибрагим Паша. Паргалы словно молнией поразило: она дьявольски изменилась. На ней были дорогие султанские одежды, хотя фактически она ещё не родила ребёнка, волосы в замысловатой причёске водопадом спадали на плечи и оголённые ключицы. Хюррем держала спину ровно, показывая своё нарастающее могущество, своё возвышение. А голосом можно было убить на месте — он был опасно спокойный, равнодушный. И, дьявол, это было восхитительное зрелище. Она напомнила ему его самого. — Что замолчали? — она выжидающе тряхнула головой, лениво разведя руки. — Если вы хотели что-то сказать — говорите. Это был первый раз, когда он не смог ничего ответить. Только, нахмуренный, где-то даже смущённый, открывал и закрывал рот, словно рыба. Хюррем в открытую рассмеялась. — Тебя что-так так рассмешило, раб... — Замолчи, — она грозно подняла руку, презренно сузив глаза и сжав губы в тонкую линию. Она. Приказала. Ему. Замолчать?! — Твои угрозы уже не производят того обворожительного эффекта, как раньше. Перед тобой не та Хюррем-хатун. Скорее уясни это. Возмущение, вкупе с восхищением, накрыли его. Действительно, это была не та легкомысленная, обидчивая и ранимая рыжая рабыня. Перед ним стояла без пяти минут султанша. И он мог поклясться, что перед такой Хюррем он был готов упасть на колени. Она была запретно прекрасна. И принадлежала другому. Да, Ибрагим, условия изменились. Брось все надежды и мысли. Теперь перед тобой женщина, с которой у тебя должны сложиться доверительные — деловые, можно сказать — отношения. Исключений быть не может. Он женат, она носит ребёнка падишаха. Кстати, она поправилась. И очень даже похорошела благодаря этому. Она отказывалась верить самой себе. Что она чувствовала? Разочарование. Разочарование, скорее всего, из-за самой себя. И да, и нет. Создавалось ощущение, будто её обманули: Ибрагим не показывал виду, что помнит произошедшее ночью трёхмесячной давности. Словно ей это действительно привиделось. Но сейчас на душе скребли кошки. Ей удавалось проникнуть за маску его алчности, равнодушия и яда, пусть это всегда заканчивалось плачевно. Но всё равно приходило осознание того, каким мягким и любящим он может быть, с какой страстью может позволять ей слышать неистовый стук сердца, когда они в непозволительной близости. И тут же это осознание разрушалось о скалы её разума, понимая, что, возможно, это она виновата в том, что Ибрагим всегда возвращается за эту разделяющую их стену отчуждения спустя пару мгновений после их внезапной близости. Повисла мрачная пауза. Впервые им было нечего сказать друг другу. Впрочем, Ибрагим всё-таки нашёл. — Видишь ли, ситуация изменилась. Она с любопытством подняла брови, выжидая. Ибрагим вновь принялся открывать и закрывать рот, избегая её прямого, колкого взгляда. — Я больше не хочу никаких перепалок между нами, не хочу плохих воспоминаний... Хюррем почувствовала, как сердце с жаром забилось быстрее. Она всеми силами постаралась вернуть лицу непроницаемость, но глаза так или иначе засверкали. Паша резко выпрямился и с ледяным голосом, со стеклянным взглядом закончил свою мысль: — Я больше не хочу помнить что-либо, связанное с нами. Давай всё забудем. Пока это не принесло проблем. От тебя и без того их слишком много. — Повтори... — её голос прозвучал еле слышно, но в нём не было девичьей неуверенности — голос не дрожал. Он сочился яростью. И самодовольством одновременно. Хюррем приблизилась к Ибрагиму, отчего тот с силой преодолел желание убежать. — А если я вдруг не захочу забывать? — она проговорила это с такой насмешкой, что чётко дала понять: здесь одолжение другому будет делать она, а не он. Её глаза были распахнуты, губ коснулась широкая злобная усмешка. Он отвёл взгляд, прикусив язык. В этот момент Ибрагим особо остро понял: прежней Хюррем больше нет. И было действительно очень самонадеянным высказать ей такое, словно она для него пелена на глазу. Паргалы выдержал её долгий, выжидающий взгляд, после чего опустил голову. Он чувствовал себя поверженным. Ею. Впервые в жизни. Однако это чувство не принесло ничего, кроме разочарования. Ей захотелось сбежать. Как и ему в тот же момент. Ибрагим, словно не веря самому себе, не поднимая глаз, отвернулся и размеренным шагом покинул террасу. Хюррем ощутила пустоту внутри себя только в тот момент, когда осознала, что это действительно конец. Она опустилась на мраморный пол и положила голову на колени. Её взгляд не выражал ни тоски, ни печали — только всепоглощающий холод. Видимо, из-за злости на саму себя, когда она осознала, что по щекам спускаются мерзкие влажные капли, Хюррем вмиг осушила бокал с вином, что взяла с собой, и бросила его в сторону. Звук удара позолоты о колонну успокоил десятую часть её нервов.

* * * * *

— Подойди сюда, хатун, подойди, — незнакомец в форме стражника поманил калфу пальцем. Гюльшах, с интересом отметив про себя привлекательность мужчины, высокомерно вздёрнула подбородок и подошла. — Что тебе? — Приказ от Махидевран Султан. Очень срочный, хатун, времени ждать нет. Знаешь рыжую наложницу? — он выжидающе вглядывался в доверчивый огонёк в глазах Гюльшах. Та недовольно закатила глаза. — Как же не знать! Напыщенная девица! — она фыркнула. — Так что за приказ, ага? Стражник огляделся, удостоверившись в отсутствии чужих ушей. После чего достал из скрытого кармана небольшой пузырёк с прозрачной жидкостью внутри. — Ты ведь знаешь, чего желает Махидевран Султан? Рыжая русская неровно дышит к Великому Визирю. И чтобы исполнить желание госпожи, нужно сделать так, чтобы они двое совершили прелюбодеяние. — К чему это? — искренне удивилась калфа. — К тому, хатун, думай тщательнее, — стражник терял терпение. — Тогда и голубки будут вместе, и желание госпожи исполнится. Русскую быстро бросят в Босфор, а Пашу можно и оправдать, если выставить всё в нужном свете. Гюльшах в пару секунд переварила информацию и хищно оскалилась, понимая все перспективы своего действия. — Что от меня требуется, ага? — она с готовностью приблизилась ближе, понизив голос до едва различимого шёпота. В её руку переместился пузырёк с жидкостью. — Это обычный афродизиак. Подлей его в бокал этой рыжей женщины. Гюльшах осторожно осмотрела сосуд, понимая, что афродизиак так или иначе "развяжет" руки и Паше, и русской. Довольно ухмыляясь, Гюльшах проследовала к потенциальному местоположению Хюррем-хатун. Гюльшах-хатун с немым ужасом наблюдала за тем, в какой агонии начала биться русская. Она то рвала на себе волосы, то захлёбывалась в рыданиях, жадно глотая ртом воздух. Калфа главной кадины обеспокоенно посмотрела на пустой сосуд в своей руке, недоумевая, как снадобье сверхчувствительности для плотских утех мог так неправильно подействовать на Хюррем? Она должна была почувствовать томление, жар в теле, после чего пойти и в полу-осознании реальности искать своего вожделенного Пашу. Но этого не случилось. Калфа задержала дыхание, когда увидела, как Хюррем начинает судорожно махать руками, освежая лицо потоками воздуха. Не почувствовав, судя по всему, облегчения, там начала теребить воротник и без того открытого платья, закатывать рукава — ей было неимоверно душно. В конце концов, рыжая поднялась с мраморного пола, оперлась руками о бортик балкона и сильно свесилась. Гюльшах почувствовала, как страх заставил кровь заледенеть в жилах. — Ай, Аллах, ай, Аллах... — в беспамятстве и ужасе шептала калфа, бегая глазами из стороны в сторону. Что нужно было сделать? Позволить Хюррем-хатун покончить с собой?.. Махидевран Султан будет довольна... да, так она и сделает. Гюльшах, словно почувствовав раскалённое железо на спине, со всей силы рванула прочь от коридора, ведущего на террасу. Она бежала, что есть мочи, подальше, дабы не быть, дай Аллах, свидетельницей... Нигяр стояла, прищурившись, наблюдая за тем, как мечется из стороны в сторону мерзкая Гюльшах. Подойдя чуть ближе, она заметила то, на что смотрела перепуганная служанка, и переняла цвет стен от ужаса: что творила Хюррем-хатун?

* * * * *

Хюррем смотрела вниз, не заботясь, насколько высоко находилось то место, где она стояла. Лицо отчаянно пыталось поймать струи прохлады, поскольку от выпитого вина внезапно стало страшно противно и душно. До одури. Впереди — задняя часть дворца, где не проходят празднества. Путь к свободе. Позади — султанская жизнь, заставляющая гнить изнутри, изнуряющая любовь к самому жестокому человеку в этом мире. Над головой — небо. Внизу — ровная, жёсткая земля. Вокруг — мир. Огромный. Жестокий, жалящий, избивающий до полусмерти. Она свешивается чуть сильнее, словно пытаясь почувствовать каждой клеточкой ту грань между смертью и жизнью. Действительно ли она позволяет просыпаться страшным покалываниям под кожей? Хюррем этого не почувствовала. Разве что смертельную усталость. Ладони похолодели, деревья, что были дальше всех и в середине обзора начали расплываться. Грань, от которой она бежала — между спасением и безопасностью. На деле эти два понятия оказались антонимами. Прямо за руками, что отпустят перила, — свобода. Полёт. Чего он будет ей стоить? Будет ли он печалиться? Нет, не будет. Он. Ибрагим. Её Ибрагим. Её Паша. Сильный, ядовитый. Ледяной и ошпаривающий одновременно ураган. Мятежный дух вызова. Дрожащие пальцы разжались. И тут же вернули своё положение. Чёткость зрения вернулась в считанные мгновения, когда она осознала, что только что хотела сделать. Но это не было оправданием. Рывок назад, от которого декольте платья едва не порезало кожу. Хюррем даже не сразу поняла, что летит не вниз, а назад. Что чьи-то знакомые и сильные руки затаскивают её обратно, на полную мрака и обречённости террасу. Что она едва держится на ногах, задыхаясь и не веря себе, о чём секунду назад думала. Она ведь не собиралась никуда прыгать!.. До её ушей донеслось хрипящее дыхание из-за спины, а руки до сих пор мёртвой хваткой прижимали хрупкое тело женщины к грубой ткани лёгкого кафтана. Прошло лишь пять секунд, и эти тёплые ладони оттолкнули рыжую от себя. Стоило ей прийти в себя и повернуть голову, как в плечи очень больно вцепились мужские пальцы. — Выжила из ума?! — рёв Ибрагима, прямо в лицо непонимающей Хюррем, чьи слёзы ещё не высохли. — Совсем выжила из ума, я спрашиваю?! Он тяжело бежал, словно оббежал весь Стамбул пять раз подряд. Его глаза горели такой нескрываемой яростью и пылающим отчаянием, что Хюррем почувствовала привкус металла во рту — она прикусила губу. Ибрагим принялся трясти её, словно бы она не смотрела сейчас на него с полуопущенными веками. Он подумал, что... Что она собиралась покончить с собой? Что за бред! — Какого дьявола ты творишь, Паша? — прохрипела рыжая, едва размыкая зубы. Она грубо освободилась и поднялась. Ибрагим последовал за ней, угрожающе близко приблизившись. Она никогда его таким гневным не видела. Его дыхание напоминало рёв разъярённого льва. — Что. Ты. Собиралась. Сделать? — сквозь зубы выдавливал он мертвенно-тихим голосом, шипящим, невероятно устрашающим. Это был голос дьявола. — Ибрагим... — предостережение, чтобы визирь не переходил границы дозволенного. — К дьяволу твоё "Ибрагим", поняла меня? Отвечай, что я только что видел? Один его взгляд в ту минуту вытряхивал из Хюррем остатки души. Гнев застелил глаза Хюррем алой дымкой. Она приблизилась к его лицу и произнесла его тоном: — Если ты хоть на секунду подумал, что я на такое способна, то единственный, кто здесь выжил из ума, это ты, Паша. Он оскалился. — Хочешь сказать, ты не упала в пучину отчаяния, — он старательно цедил каждое слово, придавая ему ядовитый сарказм, — после нашего разговора около получаса назад? — Ты переоцениваешь себя. — Я? Переоцениваю? Я недооценил тебя, Хюррем. Не думал, что ты настолько глупа. Насладившись её возмущённым участившимся дыханием, он обнажил зубы и выпалил на одном дыхании: — На будущее. Если и решила покончить с собой, сделай это не в моём дворце! — Он пальцем помахал в воздухе, презрительно сощурившись. Хюррем медленно закрыла зарёванные глаза, облизывая зубы — жест лютой ярости. Он был непроходимо глуп. За кого он её принял? Она не ведала, насколько сильно он испугался за неё. — А знаешь, что самое мерзкое? — вновь подал голос он. — Что мне придётся видеть твоё лицо ещё долгое время. От твоего лица меня начинает навязчиво тошнить. Она скривилась. Но молчит. — Посмотри на себя, женщина. — Ибрагим развёл руками, окинув её демонстративным взглядом. — В кого ты превратилась? Не надоело изводить себя высосанными из пальца тяготами? Излишние страдания испортят твоё красивое личико. Повисла напряжённая тишина. Хмурая, пропитанная злостью, обидой, потушенными криками. — Я убью тебя, Ибрагим. Его словно громом поразили её слова. Сказанные с самым ледяным голосом, который обжёг его желудок в одно мгновение. Под кожей закололо, и он быстро сжал руки в кулаки от неприятного ощущения волнения. — В один прекрасный день я сделаю так, что твоё "красивое личико" обагрится кровью, Ибрагим Паша. Ты будешь захлёбываться. Медленно, медленно... — она растягивала слова до невозможности, сохраняя одержимые яростью глаза полузакрытыми, — твоя желчь, твоя ненависть перекроют твоё дыхание. — Не бросайся громкими словами, Хюррем-хатун. Он словно не слышал себя со стороны. Однако, судя по всему, получилось достаточно равнодушно и убедительно. — Мне не пристало бросаться словами. Особенно увидев твоё истинное лицо. — Хочешь обвинить в этом осознании меня? — он ядовито усмехнулся. — Я не виноват в том, что ты настолько доверчива и легкомысленна, что легко отдаёшь всю себя человеку, который скажет тебе пару красивых слов. Слова ошпарили её. Но перед ним больше не стояла прежняя Хюррем. В первую очередь, об этом помнить следовало бы ей. — Ты мерзок. Ибрагим загнал подальше страшное чувство, словно сердце треснуло пополам. Почему он никогда не может держать язык за зубами?

* * * * *

Когда Хатидже стала свидетельницей сцены псевдосамоубийства Хюррем и чудесного спасения её Ибрагимом, то ей показалось, что мир вокруг остановился. Осторожно прячась за колонной так, чтобы хорошо разглядеть то, что происходило на террасе, султанша внимательно вслушивалась в их разговор. — Я убью тебя, Ибрагим. Рука Хатидже взлетела ко рту. — Не бросайся громкими словами, Хюррем-хатун. Всё-таки это правда. Его чувства к Хюррем были глубоки; и их беседа о том, что брак необходим, чтобы защитить интересы любимых людей, возымела свой вес. Он говорил, что горло себе вспорет, лишь бы Хюррем была в безопасности. Действительно, рыжую русскую необходимо было сохранить в целости и сохранности. Здесь, во дворце, Ибрагим будет бессилен что-либо сделать. К тому же, судя по тому, что нашептали служанки, калфа Махидевран уже и без того предприняла шаг по просьбе своей хозяйки. Страшный шаг. Нужно было срочно что-то придумать. Так, чтобы никто не пострадал. И это не вызвало подозрений. Хатидже ещё раз посмотрела на смотрящих друг на друга в немом крике людей и неуверенно отошла от колонны. Сулейман. Здесь он должен помочь. Есть только один выход: отослать Хюррем из дворца, пока та не родит, а ситуация с персидским альянсом не решится. В конце концов, если она решила принять нейтральную, балансирующую сторону, то должна придерживаться своего пути. Разговор с братом и стоявшей рядом Валиде Султан привёл Хатидже в беспокойство. Сулеймана словно молния ударила: настолько он был зол. Хатидже не подумала о том, чтобы правильно укрыть мать старшего наследника в этом инциденте, поздно осознав надвигающиеся последствия, однако решила не упоминать в истории Ибрагима, сохранив его своеобразное алиби. Айше Хафса поблагодарила Хатидже за верное донесение и, неоднозначно улыбнувшись, приказала евнухам отвезти Хюррем-хатун во дворец и начать немедленные подготовки к её отъезду. До того, как пришли слуги и едва не насильно увели беременную, Ибрагима под руку увела внезапно появившаяся Хатидже — осторожно, чтобы никто не увидел. Он ушёл, даже не оборачиваясь. Спустя пару мгновений её испуганному взгляду предстали четверо евнухов с равнодушными лицами. И ужас, сковавший её на одну секунду, стал её ошибкой. Пальцы скорбно захрустели, когда её подхватили под руки и почти осторожно, но настойчиво поволокли прочь. Хюррем задохнулась, увидев отводящую глаза Валиде Султан, стоявшую около прожигавшего её глазами падишаха. Эти мрачные голубые глаза. А в них что-то такое... от чего холодом перекрывает дыхание. Он знает. Всё хорошо знает. И всегда знал. И теперь начал действовать. О, Хюррем, как ты могла совершить такую грубую ошибку? Ошибку, которая разрушила их своеобразный договор с султаном, позволявший ей находиться в Топкапы. Крик тонет в ладони слуги. Опасность. Она прочувствовала опасность дворца в ту секунду, когда словно со стороны увидела свою жизнь в этом новом для неё мире. Даже когда первый этаж встречает полумраком и духотой. — Хюррем? Она обессиленно поворачивает голову на звук. Махидевран Султан. Недоумевающая, сомневающаяся, испуганная. Смотрит на неё, хмурится. Евнухи же коротко кивают, не сбавляя шага. Взгляд становится беспокойным. — Куда вы её ведёте? — Евнухи не останавливались, и кадина проговорила громче и настойчивее: — Остановитесь, когда с вами говорит султанша! Слуги послушно остановились. — Что произошло? — её голос напряжён. Хюррем почувствовала раздражение. Что эта женщина может сделать? Останавливать выполняющих приказ слуг есть смысл только тогда, когда у тебя есть возможность это изменить. Голубые глаза сверкнули злостью. Махидевран нахмурилась сильнее, подошла ближе. — Куда тебя ведут? Что-то произошло? — Нет. — Для верности рыжая дёрнулась в руках, раздражённо хмуря лоб и кривя губы. Султанша открыла рот, чтобы задать новый вопрос, но один из евнухов поспешил вежливо её прервать: — Приказ Валиде Султан, госпожа. Хюррем-хатун вернут в Старый дворец. — По какой причине? — Нам неизвестно, госпожа. Хюррем опустила голову, сдерживая закипающую ярость. Как. Её. Это. Раздражало. Её утаскивают, лишают свободы, вертят жизнью, как заблагорассудится. И она не может ничего сказать. Или сделать. А в чём смысл? Чтобы попасть на фалаку и ощутить боль от палки? Показать свой характер? И к чему это приведёт? Затылком чувствуя взгляд Махидевран, Хюррем не ощутила ровным счётом ничего. Она не понимала. Чувствовала, как что-то рвётся, обрывается. Едва осознавала, что ноги уже еле касаются пола, а она почти безжизненно движется к парадным дверям, к уже ожидавшей карете. В голове ясно проскочила мысль, что ей мерзко управляют. И даже когда она кричит, дышит — это происходит только потому, что ей позволяют это делать. Все в этом дворце от неё что-то требовали: верности, беспрекословного повиновения, разгадок, уверенности — но она была всего лишь человеком, который умел бояться. Но всем было, очевидно, глубоко наплевать. Таков дворец.

* * * * *

Хатидже была погружена в свои мысли, должно отметить, достаточно противоречивые мысли. Погружённая в звенящую, могильную тишину покоев матери, султанша то и дело переводила напряжённый взгляд с матери на Дайе-хатун, которая также отчётливо ощущала свинец в воздухе и благоразумно молчала. Было чувство, словно рот полон мерзкой тины. Которая вяжет, не даёт сказать ни слова. Ни слова со своей позиции, от себя — а не в поддакивание матери. Валиде не смотрит на дочь, лишь куда-то в сторону. Её веки высокомерно припущены, лицо спокойно, но теребящие кольца пальцы выдают беспокойство. — Где сейчас Махидевран, Валиде? — подала голос Хатидже. Та дёрнулась, словно от удара, не ожидав резкого звука. Вздохнув, она ответила: — Мой лев пригласил её к себе сегодня ночью. Хатидже почувствовала панику внутри. Именно сегодня. Именно тогда, когда у брата новый приступ злости. Аллаху известно, что он сделает с бедной Махидевран. Не подумав, она сказала: — Нужно немедленно принимать меры, Валиде. — Ай Аллах, знала я, что не будет нам с ней покоя. — Айше Хафса говорила низким, хриплым голосом и словно не дочери рядом, а самой себе. — Дайе, поди отправь весть в Старый дворец. Хазнедар обвела глазами династическую чету и покинула покои. Хатидже потребовалось время, чтобы понять, что мать говорила о Хюррем, переведя тему с Гюльбахар. Она решила поддержать эту тему. — Бейхан позаботится о ней. Обязательно. Не волнуйтесь, Валиде, — несмотря на слова, голос совершенно не приносил успокоения. Айше Хафса чувствовала в произошедшем свою косвенную вину. Как она могла всё это допустить, позволить такому случиться? Русская — не обычная наложница, ситуация во дворце накалена до предела, даже родная дочь рядом — и та замужем за подозреваемым в измене человеком. Спокойной жизни пришёл конец. А она всё продолжает надеяться на лучший исход. — Меня волнует, что тебя это беспокоит, дорогая. Тебе бы следовало подумать о потомстве. Взгляд матери говорил сам за себя. Жажда сменить тему и скорее. — Потомстве? — Хатидже резко дёрнула головой, нахмурившись. Хотелось грубо сообщить матери о том, что не о том шла беседа. — Возраст, дорогая, возраст. Пора бы. — Я пока не готова, Валиде. К тому же... — Хатидже резко замолчала, прикусив язык. Не говорить же, что она боится за детей из-за брата. — Что такое? — холодный, скользящий голос. — Нет, ничего. Валиде приблизилась к дочери и положила руку той на ладони. Но в этом жесте султанша не почувствовала и толики успокоения, даже напротив — напряглась, как струна. — Хатидже, — голос стал заметно жёстче, — только не проводи связь между будущим дитём Хюррем и своим будущим потомством. Всё это — ложь, иллюзия, недоразумение... — Мой брат нездоров, мама. И только через пару секунд гробового, тяжёлого молчания она осознала, как громко и мертвецки холодно это сказала. От неё ровными волнами исходило мрачное напряжение, завязывающееся узлом где-то внутри. Глаза Валиде Султан наполнились смесью страха и ужаса, после чего прикрылись пеленой гнева. Убрав руку, та поднялась с места, глядя на дочь сверху вниз. Хатидже не осталась в долгу и поравнялась с матерью. — Что ты такое говоришь, Хатидже? — Мне всё известно, — с вызовом выпалила она. — С самого начала. Видимо, моя память каким-то образом... — она сделала намеренную паузу, — отказалась от тех ужасных воспоминаний. — Каких воспоминаний, Хатидже, о чём ты? — Болезнь нашего отца, мама! Не притворяйтесь, что не понимаете, о чём я! Она едва не скрипела зубами от злости. И одному богу известно, во что бы вылилась их беседа, не войди в покои Валиде Султан Ибрагим Паша. Преувеличенно-вежливый поклон едва не вызвал открытую волну облегчения у Хатидже — всё-таки теперь в одной комнате с ней находится и потенциальный союзник. — Валиде Султан. Надеюсь, я вас не сильно отвлёк? — Нет, Ибрагим Паша, — на выходе отрезала Валиде, гордо сев на своё место и не глядя на дочь. — Мы как раз закончили нашу беседу. — Мама... — Я не хочу с тобой разговаривать. Возвращайтесь в свой дворец. Паша, проводи мою дочь. Ибрагим молча поклонился, сделал один шаг в сторону Хатидже. Поймал её разгневанный взгляд и жестом показал, что им всё-таки стоит уйти. Коротко поклонившись, сестра султана тяжёлыми быстрыми шагами подошла к мужу, после чего они вместе покинули покои. — Невыносимо! К чёрту формальности и этикет. Это было действительно невыносимо. Ибрагим нахмурился и устало провёл рукой по лбу, еле поспевая за женой, которая резвой походкой удалялась от покоев матери. Время переходило за час ночи, их давно ждала карета. Потребовалась вся его выдержка, чтобы не ворваться в покои Хюррем, Валиде Султан или даже самого падишаха — настолько он был взвинчен. Можно представить, как трудно ему было оставаться с виду спокойным, когда жена еле сдерживала гнев. — Хатидже, успокойся. Она резко остановилась, сжав пальцами переносицу. Сильно. Но это не помогало: в голове каждая мысль троилась, прежде чем достигнуть сознания. — Почему? Почему она пытается скрыть от меня то, что я знаю? Даже зная, что я знаю! — султанша сделала намеренный акцент на последнем слове. Он покачал головой. — Зависит от того, какую цель Валиде Султан преследует. — О чём ты? — Судя по тому, что падишаху известно практически всё о том... — он неуверенно сглотнул: тема была щекотливой, — ...что происходит во дворце, можно предположить, что и Валиде обо всём знает. — Я ей сказала, что мне известно о болезни брата! — её голос становился раздражённым. Ибрагим нахмурился, и женщина понизила голос. — Я должна напомнить тебе, что, так или иначе, не собираюсь делать вид, что ничего не происходит. Он едва удержался, чтобы не возвести глаза к потолку. — Ты виделась с Шахбазом? — Причём тут он? — Возможно, у него есть какие-то новости, — Ибрагим всеми силами изображал наивность. Искра в глазах султанши быстро погасла, она отвела глаза. — Он всё это время находился с Капудан Пашой в море. Мне неизвестна причина тому. — Искренне надеюсь, что он не совершил увлекательную прогулку от Османской империи до Персии и обратно, — он с сарказмом усмехнулся. Хатидже не поддержала его "шутки". — Я молчу не ради тебя, Ибрагим. Тебе известно, в какой глубокой яме ты находишься. Мы все находимся, — исправилась она после короткой паузы. — Известно. Если раньше он был уверен в том, что сможет всё быстро и начисто забыть, приложив все усилия, чтобы вернуть брата с Шахбазом в Персию, то сейчас любая мысль об этом испарялась, как вода на солнце. Сознание будто тормошило его, говоря, что всё неправильно — сердце же царапало душу изнутри. Твердя, что всё это — реальность, которую ему представляют как завуалированную ложь. Паша покосился на угол в дальней части коридора, откуда доносились быстрые шаги. Хатидже поймала его взгляд и обернулась. Ибрагим взял за локоть жену и сделал несколько шагов назад. Он сообразил, что им всеми силами необходимо поддерживать образ любящих друг друга супругов. Низко свесив голову и сцепив руки, стараясь не показывать лицо за массивной копной угольно-чёрных волос, Махидевран Султан резво, почти бездумно летела в сторону своих покоев. За метр до султанши и паши она была вынуждена остановиться. Коротко кивнув, черкешенка была намерена продолжить путь, но её голосом остановила Хатидже: — Махидевран? Что это с тобой? — Ничего, госпожа, всё хорошо, — сухо ответила она, не поднимая головы. Хатидже переглянулась с мужем: он поддержал её сомнения поднятой бровью. Вздохнув, принцесса подошла чуть ближе. — Подними голову, Махидевран. Та заметно вздрогнула и проглотила комок в горле, стараясь сделать это как можно более незаметно. Заколебавшись, она прикусила губу и замотала головой: — Госпожа, я неважно себя чувствую, позвольте мне... Хатидже наплевала на её слова и резким движением подняла лицо за подбородок. Они с мужем синхронно ахнули: на левой части лица у черкешенки ясно виднелся синеющий след от сильного удара. — Как ты... как это случилось? — ошарашенно спросила султанша, чувствуя, как сердце замирает от ужаса и одновременного ответа на свой вопрос. Женщина не ответила. Хатидже убрала руку от подбородка и отодвинула рукава платья Махидевран — на те было страшно смотреть: все в кровоподтёках, царапинах. Ибрагим скривился от отвращения. Он понял. Как и Хатидже. Кто был всему виной тому, что произошло. Сулейман. Они опоздали. Ему вдруг захотелось повернуть время вспять, в самое-самое начало, с осознанием того, что происходит и происходило за его спиной, чтобы это можно было как-то исправить. Махидевран... чем она провинилась? Узнав о том, что Хюррем собиралась покончить с собой, он пришёл в такой гнев, что чувствовал, словно внутренности перевернулись; но султан?.. Султан, судя по всему, не испытывал к Хюррем таких острых чувств, чтобы настолько сильно переживать. Однако, если опираться на его проклятие, то, чёрт возьми, может быть что угодно. Сейчас он параллельно начал смертельно сильно переживать за другого человека, которого сегодня, сама того не ведая, защитила "собой" Махидевран Султан. Паша ещё раз окинул взглядом возвращавшуюся с хальвета султаншу и подошёл к ней так, чтобы можно было говорить шёпотом. Хотя и толком не понимал, как и стоявшая рядом и перенявшая белоснежный цвет лица Хатидже, что, собственно, сказать. — Султанша... — зачем-то начал Ибрагим с вежливого обращения. — Позвольте мне уйти, — сухо попросила она без толики эмоций; её голос был таким резким, словно нож в спине. — Вы... сможете дойти самостоятельно? — молчание. — Позвать слуг? Дьявольски тупой вопрос, Ибрагим Паша. И чертовски своевременный. Хатидже ему это колким взглядом и показала. — Я просто... Я... Прошу вас. Мне нужно побыть одной. — Махидевран, — вмешалась Хатидже, — что он с тобой сделал? И тишина. Мертвецкая тишина. Махидевран шмыгнула носом, едва слышно. — Кто? "Не вздумай хоть ты покрывать его!.." — мысленно язвила Хатидже. Её лоб был сильно нахмурен, губы сжаты в тонкую линию, пальцы подрагивали. Как она могла быть такой слепой? Хатидже всем своим существом ощущала ту режущую боль в груди, когда даже сознание поддаётся сердцу и твердит о том, насколько вокруг все лживы. Все её устои рушились на глазах; всё, к чему она привыкла, начиная от лиц и заканчивая приветствиями семьи поутру, — словно бы песочный замок, медленно таяло на глазах. И это пугало до скрежета зубов. — Мой брат, Махидевран, — мрачно процедила она. — Что он сделал? И почему? — Как?.. — внезапная догадка кардинально изменила выражение лица черкешенки: от убитого и подавленного до яростно-непонимающего. — Вы... так значит, вы всё знали? — Что? Упаси Аллах, Махидевран, мы не... — Мы надеялись, что этого не случится. В конце концов, вы всё всегда забывали. — Ибрагим мотнул головой, как-то печально и уверенно глядя исподлобья на старшую кадину. Черкешенка помолчала. Затем встрепенулась, вытерла слёзы и холодно сказала: — Позвольте мне покинуть вас. Пожалуйста. — Нет, Махидевран, мы должны что-то предпринять, это же не... — Откуда вам вообще известно это, госпожа? — с вызовом, но сохраняя субординацию выдавила из себя Махидевран. Её переполнял гнев, хранившийся годами и каждый раз затухающий из-за любви. — Я всегда это знала. Просто не помнила. — И именно поэтому к Повелителю почти никогда не попадают новые рабыни? Или, если попадают, то на одну ночь — и затем резко "пропадают"? Хатидже уныло выдохнула. — Аллах бережёт тебя. Слава Всевышнему... — Слава Всевышнему, я ещё жива, султанша. — Голос Гюльбахар сочился ядом. Ибрагим судорожно пытался придумать, что делать дальше. Обо всём знал он, Николас, Хорвеш, которые являлись засланными шпионами; Хатидже, которая своими глазами несколько лет назад видела олицетворение порчи своими глазами; не говоря о жертве происходящего, Махидевран, и самой Валиде Султан. И Хюррем знала. Его бедная Хюррем. Его маленькая рыжая колдунья, которая по стечению обстоятельств, совершенно случайно оказалась в этой заварушке. Каждый из них всё знал. И, судя по всему, только "персидская шайка" имела представление о том, что делать дальше. В этом "Предании о дьяволах Османах" наверняка кроется разгадка всей этой паутины, в которую они ввязались. И Ибрагим был готов в болоте задохнуться, лишь бы узнать это решение, этот ключ — потому что иначе была вероятность того, что и он, и Хатидже, и Хюррем, и все остальные попросту сойдут с ума. Но сейчас было целесообразно не поднимать панику. Пусть Махидевран знает о том, что они знают. И всё. Больше ничего. И пусть молчит обо всём, пока он, Ибрагим, не начнёт присваивать к своим рукам абсолютный контроль над ситуацией. — Не принимайте никаких мер, мои султанши. Нет необходимости. Я полностью уверен, что есть причина такому поведению нашего Повелителя... и, думаю, есть смысл обратиться к лучшим знахарям нашего времени, дабы найти какой-то способ помочь ему. Казалось, Махидевран умерла — настолько неподвижно она стояла. Молча. С уныло опущенной головой, без задоринки и хитрости в глазах. Просто пустой мрак. Можно было за локоть ощутить её прерывистое дыхание. Она была смертельно испугана. Тем не менее ответила: — Как вы посчитаете нужным, так и будет. Её выражение лица. Вот что было хуже всего. Голова опущена, взляд в пол, спутанные угольные волосы свисают на лицо, отдалённо скрывая лиловый синяк. Полузапёкшаяся кровь у уха, едва заметный след. Махидевран дрожала. Сильно. Ссадины и царапины на обеих локтях. И её платье. Порванное книзу. Это страшно и отвратительно. Чувство жалости, что сейчас испытали и Ибрагим, и Хатидже могло лишь сравниться с яростью и презрением. — Махидевран, — едва слышно проговорила Хатидже, осторожно беря черкешенку за локоть и не обратив внимание, как та вздрогнула. — Всё же я помогу тебе. — Она стиснула пальцы. — Идём, давай. Сегодня переночуешь в моих покоях. Султанши медленно побрели в сторону опочивальни Хатидже Султан. Ибрагим же остался стоять один в коридоре — морально измотанный, уставший, не понимающий и понимающий одновременно. Все мысли его сводились к одной зудящей монотонной мысли: презрение к этому дворцу, к этому пафосу, к этому лицемерию, к этой жестокости, к этому пользованию чужими мыслями и к этой мерзкой манипуляции. Он собирался дождаться следующего дня, чтобы всё взвесить, прийти к брату и... Возможно, сказать, что он готов им помочь. Разобраться с этим. И заплатить.

* * * * *

Когда Махидевран с утра пораньше перестала плакать на коленях у Хатидже, не говоря ни слова о том, что произошло, но содрогаясь при этом о мысли, почему и зачем это случилось, она мгновенно покинула покои сестры султана. Самое ужасное, что она ни секунды не понимала, за что получила все эти раны, ссадины, синяки и кровоподтёки. Он так и не сказал, не объяснил ничего. И это, как ни странно, высушило слёзы, потому как переодетое платье, многочисленные мази сказали своё дело — телесная боль утихла. А душевная... что с неё. Раз слёзы высохли, подошёл следующий шаг — хотелось кричать. То, какие слова произнёс Сулейман после нескольких полных нежности поцелуев, едва не заставили её забиться в угол от непонимания и ужаса. От жуткого потрясения, злости, тоски, отчаяния, потерянности. Он тихим, рычащим голосом угрожал ей, что не видать ей жизни, если что-то случится с Хюррем-хатун. С этой рыжей русской наложницей. Просто так, ни с того, ни с сего. А ведь, напротив, Махидевран Султан не носила в себе желания избавиться от этой женщины, поскольку та не представляла для неё никакой угрозы — да и падишаху она была не сильно интересна... Так она искренне полагала. Гюльшах всё ей рассказала. Рыдала, взвизгивала, едва не захлёбывалась слезами, умоляя ничего не понимающую госпожу помиловать её — но, тем не менее, более-менее членораздельно объяснила, что её обманул какой-то стражник, который не был из дворца. Наговорил ей, что таким образом сведёт Ибрагима Пашу и Хюррем-хатун вместе. Однако, выяснилось, что снадобье не было голимым афродизиаком — видимо, это действительно был яд. И если Повелитель об этом узнает... Одному Аллаху известно, что с ней сделают. Махидевран полусидела-полулежала на своём диване, уныло положив голову на изголовье и бездумно глядя на несуществующую точку на подоконнике. Она тяжело и редко дышала, глаза были опухшими, вся краска почти смылась. Внезапно в двери постучали. Султанша быстро приподняла голову, недовольно скривив губы и, нахмурившись, отвернулась, не желая, чтоб её видели такой. Боковым зрением она увидела горделивой походкой входящую Нигяр-калфу. Только этой змеи здесь не хватало. Нигяр коротко поклонилась. — Госпожа. — Чего тебе? — огрызнулась та в ответ крайне злым тоном. Она окинула черкешенку наглым, высокомерным, оценивающим взглядом, вздохнула и лениво сказала: — Мне приказали сообщить, что вас ждут на завтрак. Женщина слегка успокоилась, но виду не подала. — Скажи, что я сейчас не голодна. Позже приду. Логически завершив разговор, Махидевран приготовилась, что та уйдёт, чтобы заснуть и восстановить силы перед обедом, куда ей придётся явиться... но Нигяр даже не сдвинулась с места. — Видимо, Гюльшах-хатун вас расстроила. Меня саму поразил её проступок. Гюльбахар словно громом поразило. Липкий страх, который едва-едва оставил её тело и душу, с новой силой вязко и премерзко разлился по телу и конечностям, замораживая их. Сердце заколотилось как бешеное, глаза расширились, руки задрожали. Это невозможно! Как эта прохвостка смогла узнать о том, что сделала Гюльшах? Ведь та никому не посмела бы сказать об этом. Махидевран подняла голову и всеми силами постаралась сделать голос как можно более равнодушным. — О чём ты говоришь? Пошла вон. О эта поганая, омерзительная ухмылка, показывающая её превосходство. — Я всё видела. Гюльшах подлила ей яд в бокал. Махидевран словно со стороны услышала свой сухой, злой вздох. Это придало уверенности Нигяр-калфе, и та продолжила: — Значит, по вашему приказу она хотела убить Хюррем Султан. — Какая, к дьяволу, "Султан"? Русская ещё не родила. Эта гадкая выскочка Нигяр намеренно играла на нервах Махидевран. — Но как она могла так опрометчиво поступить?.. — Нигяр едва не цокнула языком; каждое её слово было пропитано фальшью и нарочитым сожалением. Махидевран начало мутить. — Любопытно... — она начала растягивать слова, — как на это отреагирует султан, если узнает? Нигяр опустила веки, её губы растянулись в хищной, лукавой ухмылке. Махидевран скривилась, ощущая каждой клеточкой закипающий гнев, ярость, отчаяние — она была готова впиться калфе в глотку. Сначала той, что стояла перед ней в ту минуту, затем и своей собственной, Гюльшах. За всё. За то, что она сделала, за то, что Нигяр узнала, и за то, что расплачиваться за всё пришлось ей. — Я не буду повторять трижды, Нигяр, — рявкнула Гюльбахар. — Пошла. Вон. — Я вас могу покинуть хоть сейчас, моя госпожа. Но... — она демонстративно задумалась, — как же вы тогда сможете придумать, как выпутаться из этой проблемы? Махидевран сжала зубы: вот ещё, чтобы какая-то неудовлетворённая по жизни служанка собиралась манипулировать ей, старшей кадиной Повелителя Османской Империи? В гробу она видела её. Женщина поднялась с места — Нигяр даже пальцем не пошевелила. Султанша начала нарочито медленно приближаться к калфе, показывая свою уверенность. В глазах Нигяр не было страха. Лишь вкрадчивое любопытство да и только. — Если ты скажешь хоть одно слово... хоть одно движение, то в следующую же секунду твоё беленькое тело будет гнить на дне Босфора. Рыбам на корм пойдёшь, поняла меня? — Как же так, госпожа! — ахнула Нигяр, "испуганно" сделав шаг назад. — Я ведь не желаю вам зла! Лишь предупреждаю, чтобы вы были осторожнее... — Ты? Меня? Предупреждаешь? — женщина оскалилась. — Ты хоть понимаешь, с кем говоришь? Одно моё слово — и ты окажешься там, где я тебе сказала. Это в лучшем случае. Удушье, яд и плётку насмерть я пока что не рассматриваю. Нигяр закатила глаза. — Ваши угрозы порой кажутся мне искренне бесполезными, госпожа. В конце концов, вы ведь боитесь, что проступок Гюльшах вскроется, потому как султан это воспримет как серьёзнейшее преступление, предательство его самого — всем известно, какая кара за это последует. — Хюррем-хатун — ничто. — Пока, — Нигяр вновь усмехнулась. — Пока не родила наследника. — Что тебе нужно, Нигяр? — прорычала Махидевран, еле сдерживаясь, чтобы не позвать стражу и не обрести эту выскочку на избиение плетьми. — Не думайте, что я не знаю ваши планы, султанша. И мне ничего от вас не нужно. — Она хмуро огляделась. — Лишь ваше здравие, само собой. Хорошего вам дня. Нигяр поклонилась так низко, как только смогла, затем подарила султанше самое самодовольное выражение лица и быстро скрылась за дверьми. Дьявольское чувство безысходности вновь накрыло Махидевран. Но та была слишком измучена, чтобы лишний раз думать: опустившись на кровать, она проварилась в сон без сновидений. Лишь перед моментом окончательного забытья она похолодела, вспомнив страшные слова Сулеймана, которые она не должна была слышать в последнюю ночь. Он стоял у своего стола, она лежала на кровати и всеми силами пыталась заглушить рыдания в одеяле и подушке. Сулейман думал, что она спит, потому и позволил себе размышлять вслух. Большую часть было трудно разобрать, но последние, отчеканенные сквозь зубы слова она запомнила хорошо: — Хюррем-хатун... в этот раз я помогу тебе... Махидевран слегка приподнялась, прислушиваясь. — Я убью Паргалы Ибрагима. Хатидже Султан... Хатидже Султан должна знать об этом. Иначе то, что происходит, то, что медленно, но верно сжигает её изнутри, никогда не кончится. Ибрагим Паша сказал не принимать никаких мер, но... Нет, дьявол с ним. Так больше продолжаться не может. Словно кипятком ошпаренная, Махидевран наспех привела себя в порядок и птицей вылетела из покоев, направляясь к покоям Хатидже Султан.

* * * * *

Зима медленно подходила к концу. Растаял последний, маленький слой снега, однако пронизывающий ветер так и не собирался покидать Стамбул. Солнечный свет, едва пробивавшийся сквозь тучи и деревья, не очень согревал, но, тем не менее, Хорвеш и Хатидже пребывали в прекрасном расположении духа. Они вместе покинули дворец, безусловно, со стражей и многочисленными слугами, оставили их по периметру и скрылись в сердце леса близ Топкапы. Впервые за несколько месяцев, да что там — лет, султанша чувствовала себя по-настоящему счастливой, окунувшейся во времена детства, когда не было ни плохих воспоминаний о больном брате, ни о браке не по любви, ни о чём другом. — Нет, держите руку чуть выше, вот так, — Хорвеш наклонил вправо и вверх за локоть руку Хатидже, в которой она держала тонкий деревянный меч. — Теперь взмах! Женщина сконфуженно взглянула на него через плечо и, нахмурившись, сделала небольшой выпад. Она методично позволяла Шахбазу контролировать её тело и настроение, дабы, наконец, научиться основам самообороны. Хорвеш, затаив дыхание, с удовольствием наблюдал за попытками своей "ученицы". Ему не потребовалось долгих часов уговоров, дабы сделать вывод в лицо султанше, что той нужно научиться защищать себя. Та с некой неуверенностью спросила причину такого резкого заключения, на что тот, недолго думая, напомнил об ужасном на неё нападении. Говоря откровенно, ему самому было где-то невдомёк, по какой причине он искренне желал защитить эту нежную, чуткую женщину, внешняя оболочка которой была заморожена дворцовой жизнью и интригами. Он видел в ней то, чего не могли увидеть другие. В Хатидже Султан не было ни сладкой наивности, ни мёртвого равнодушия — она была живой, пылкой, страстной, не желавшей делиться тем, что принадлежало ей. В какой-то момент он осознал, что такие женщины заставляли его сердце биться сильнее. Поэтому, понимая, в какой ситуации он оказался и какая сложная миссия на него возложена, Хорвеш не нашёл более логичного решения, как научить Хатидже Султан защищать себя. Он был обязан. После того, как они найдут "Две стороны одного ада", раскроют эту тайну миру, она окажется в серьёзной опасности. — Надеюсь, за нами не вышлют поисковой отряд... — произнесла Хатидже. — Нет желания потом выслушивать нотации от моей Валиде. Хорвеш несколько изумлённо посмотрел на неё. — У вас с ней довольно тёплые отношения. В чём причина, госпожа? К тому же, это всего лишь тренировка. Женщина нерешительно взглянула на него и села на огромный камень. Хорвеш, недолго думая, скинул с себя отороченную мехом шубу и положил на камень. После он с неким терпким самодовольством отметил, как румянец залил её щёки. Впрочем, он списал это на холод. Хатидже покрутила меч в руках и вздохнула. — В последнее время меня беспокоят множество вещей, Шахбаз-бей. — Она прищурилась. — Обманы, интриги, измены... это страшно утомляет. Хорвеш решил осторожно развить эту тему, которая, надо отметить, в его положении была рискованной и опасной. — Ловите! — крикнул он ей, задорно подбрасывая футляр с пером и чернилами. — Вы же вроде как замужем, за человеком, которого знаете с детства... — В этом и проблема. Между нами детская дружба, воспоминания о первой влюблённости. Не более того. Он слишком хорошо знает меня, а я — его. — Хотите сказать, что если вас узнать получше, то вся любовь испаряется? — Шахбаз игриво усмехнулся. Хатидже недоверчиво сверкнула глазами и пробубнила: — Не знаю, я не осведомлялась у Ибрагима Паши о подробностях. — Она обвела взглядом место, где только что тренировалась, после чего отложила меч, достала из футляра небольшой кусочек пергамента и принялась что-то усердно на нём выводить. — Что вы записываете? — Всё, что приносит мне пользу, я стараюсь записывать. Это что-то наподобие дневника. — Зачем? — удивился он. Хатидже мрачно прочистила горло. — У меня плохая память. Важные вещи, будь то плохие или хорошие — очень не вовремя предаются забытью. Мне лишь хочется это предотвратить. Хорвеш сосредоточенно посмотрел на листок пергамента. Они отходили от интересующей его темы, но он с ужасом осознал, что проблема с памятью султанши в один момент волновала его больше. Шахбаз обворожительно усмехнулся и двусмысленно заметил: — Со мной ваши воспоминания будут в безопасности. Я умею дарить радостные мысли женщинам. Хатидже нахмурилась и залилась краской, пусть со стороны это выглядело, как всплеск тут же подавленной ярости. Мужчина покосился на её записи и осторожно сел рядом, словно поправляя свои одежды. — Шахбаз-бей, вы замёрзнете. — Не переживайте обо мне, госпожа, — улыбнулся он. — Знаете, касаемо ваших страхов... — он отметил, как она вздрогнула. — Мне думается, вам следует рассказать о них кому-нибудь. Станет гораздо легче, не говоря уж о том, что всегда в моменты такой "исповеди" приходит и лекарство. Даже если один из страхов связан с вашим братом. Хатидже удивлённо подняла глаза. Она знала, что он засланный перс, знала, что он обо всём знал, но не чувствовала и толики страха. Она верила. Её оболочка... или же всё-таки сердце — они свято верили в святость человека, сидящего рядом. — Откуда вы знаете? — она всё же решила спросить, хотя знала ответ. Хорвеш мгновенно прикусил язык. Нужно было срочно выпутываться. — Ибрагим Паша рассказал. — Хорвешу удалось всем своим видом показать, что так всё и должно быть. — Разве это большой секрет? Не хотелось об этом расспрашивать остальных жителей дворца, в конце концов, тема щекотливая, а вы женщина ранимая... — на его лице проскользнула нежная улыбка. Хатидже забарабанила пальцами по пергаменту, двинув плечами — те замерзали. Она старательно подбирала слова. Что сказать? Что она обо всём знает? Что в любой момент одно её слово может стоить всем жизней? Это тяжёлое ощущение, когда каждый знает об одном секрете, но старательно умалчивает о нём даже при людях, которые также осведомлены о нём. Она решила сделать вид, что ничего не поняла. Пусть так и будет. Пока. Пока сердце не начнёт болеть сильнее — тогда придётся приложить массу усилий, дабы сохранять спокойствие в такой ситуации. Сейчас она молила Аллаха, чтобы всё скорее закончилось — эта история изматывала её. Ей оставалось только и делать вид, что всё в порядке. Но всё в порядке ведь не было. Жизнь Ибрагима, Хюррем, её, Махидевран — все были словно на краю пропасти, ведущей в ад. Это было страшное чувство предательства и отчаяния. А в момент, когда в твоих руках есть способ хоть как-то сдвинуть песочные часы, ломка действий так и навязывает свою волю... — Султанша, если я... — неловко начал Хорвеш. — Султанша! Султанша! — пропитанный страхом голос прервал их идиллию. Хатидже и Хорвеш одновременно обернулись. Перед ними стояла перепуганная Махидевран Султан. Она подбежала к госпоже и, схватив её тёплую руку своей ледяной, заголосила не своим голосом: — Госпожа... Аллах, госпожа!.. Я еле вас нашла!.. — Махидевран, что сл... — Повелитель собирается убить Ибрагима Пашу, вашего мужа! Хатидже похолодела и еле слышно ахнула. Её охватило такое апатическое чувство отчаяния, что ноги перестала ощущать. — Султанша, султанша, мы должны вернуться во дворец! Немедленно! — судя по всему, единственным, кто тут же взял себя в руки, был Шахбаз. Он схватил Хатидже за руку и, движением руки показав старшей кадине следовать за ними в самом скором темпе, рванул в сторону ожидавшего их конвоя. — Мы не успеем! — заверещала Махидевран, испуганно озираясь по сторонам. Хатидже Султан смерила её ледяным взглядом, протолкнув комок в горле. — Наверняка уже всё случилось! — Как он собирается это сделать? — гневно спросил перс. — Не знаю... то есть, он не говорил... скорее всего, отравленная стрела — это вероятнее всего... Хатидже сжала пальцы Шахбаза: они и не заметили, как сцепили ладони друг друга. — Она права. Что будем делать, Шахбаз-бей? — Я отправлюсь туда один. — Ледяным голосом парировал он. Воля, решительность, безапелляционный голос. Это восхитило Хатидже. — На коне в три счёта я буду в Топкапы. — Нет! — тут же ответила принцесса. — Я не отпущу вас одного. Хорвеш с некоторым недоверием посмотрел на неё. Сколько отваги хранил этот взгляд. И страха одновременно. А он не выносил, когда его женщина чего-либо боялась. Он опустил взгляд на долю секунды. Особенно, когда эта женщина так доверяет ему, что взяла его за руку. Он невольно улыбнулся. — Султанша, — он обратился к Махидевран. — Вы поезжайте в карете, а мы с Хатидже Султан отправимся вместе. — Как? — Верхом, — он легко поднял уголки губ. Хатидже чувствовала, как сердце рвалось наружу, когда его сильные, тёплые руки прикоснулись к её талии, к её локтям, а его горячее, томное дыхание обожгло её шею. Хорвеш скакал так быстро, словно он и его конь являли собой греческого бока скорости Гермеса. Стремительное движение — и она ощущала за стенкой опасности то невероятное, невообразимо сладкое чувство терпкой свободы, что разлилось по её телу. Это было восхитительно. Это дарило силы. Особенно, когда они неслись спасать её брата. Пока ещё не поздно.

* * * * *

Ему связали глаза, скрутили в три погибели, волокли, словно собаку, а он даже не думал вырываться. Места, где сцепились мощные руки стражников, саднили, ныли, но ни один мускул на его лице не дрогнул. Ибрагим знал. Ибрагим понимал. И почти знал дорогу, куда его вели. Прямо в покои султана Сулеймана. Он брёл в темноте. Долго. Удушающе долго. Он слышал только биение собственного сердца — больше ничего. Ему вновь казалось, что кто-то рядом, что кто-то хочет убить его, что кто-то хочет отобрать у него то, что осталось. Наконец боль в предплечьях отступила — стражники ослабили хватку. Резким движением сняли повязку, и его глаза едва не ослепли от внезапного потока света. Зажмурившись и нахмурившись, он попытался что-то сказать, но стражники с чёрными непроницаемыми масками, закрывавшими всё лицо, вновь потащили его в открытые двери. Словно для того, чтобы поиздеваться над ним, мрак вокруг начал вновь сгущаться, когда его, словно тушку зайца, бросили на пол, нажав на плечи. Он оказался на коленях. Сфокусировав взгляд, он понял, что его догадки подтвердились. Сулейман. Прямо перед ним. Стоит спиной, высокомерно приподняв голову, якобы разглядывая мозаичный потолок, и сцепив руки за спиной. Ибрагим стиснул зубы до скрежета, до хруста в шее, до хруста в костяшках. Гнев, что копился в его душе, желал вырваться наружу. Этот Сулейман, этот лживый, двуличный чёрт. Паргалы судорожно соображал, стоит ли ему делать вид, будто он удивлён происходящему — или же выдать себя с потрохами? — Повелитель... — И новая вспышка гнева: Ибрагим словно со стороны с презрением признал свой вялый, испуганный голос. Сулейман всё стоял, не двигаясь. Словно его тут и не было. — Повелитель, как вы могли так поступить? — это было единственным, что пришло в голову Ибрагиму. Главный вопрос, который мучит его все эти дни. Почему. Как он это позволяет? Как ни парадоксально, Сулейман обернулся. Он узнал этот взгляд. Взгляд, словно ты — грязь под ногами. Падишах окинул Великого Визиря оценивающим взглядом исподлобья и медленно начал приближаться к слуге. — В чём её вина? — он всеми силами пытался придать голосу изумление. Но Сулейман был не по возрасту проницателен и умён. Хитёр, лукав и ещё раз дьявольски проницателен. Порой казалось, что он умеет читать мысли. Повелитель встал так, что Ибрагим оказался на расстоянии согнутой в локте руки. Это было мерзкое чувство. Словно ты в тисках — каждое мгновение своей жизни; если уж тебя могут оторвать от жизни и убить в любую секунду. Сулейман умел прожигать взглядом даже мраморные стены, умел нагнетать воздух до веса свинца. Он умел сделать так, что человеку хотелось перерезать себе глотку, чтобы не смотреть в эти глаза. Ледяные голубые глаза проклятого человека. — Повелитель, я не... — Ибрагим чувствовал, что ему захотелось оправдаться, сделать шаг назад — это было унизительно. Молчи, Ибрагим! Молчи, глупец! Не делай того, из-за чего будешь хотеть провалиться сквозь землю от стыда. Сулейман выставил вперёд палец, призывая к гробовой тишине. И, словно под гипнозом, Паргалы замолчал, не в силах издать ни звука. Падишах, воистину, питался страхом. — Ты зашёл слишком далеко, Паргалы. Сердце рухнуло вниз. Замолчало. Он всё знает... он всё-всё знает. И именно сейчас Ибрагим это осознал. Сулейман нагнулся к рабу. Ему доставляло неимоверное удовольствие наблюдать, как этот жалкий мальчишка, который был ведь старше его на пару лет, оказался таким слабым, таким униженным и запуганным. Что, Паргалы Ибрагим? Где же твоя хвалёная смелость? — Запомни, Ибрагим. Запомни это так, чтобы ты даже ночью помнил об этом. Наступит такой день... — Сулейман говорил оглушающе тихо и спокойно. У Ибрагима отказали конечности. — Когда я брошу и тебя, и твоих персидских друзей в котёл с кислотой. Сулейману удалось: Ибрагим во рту ощутил отвратительный кислый привкус. Ибрагим не успел даже что-то ответить, как его поволокли обратно, через внутреннюю дверь. Как только Паша оказался в своих покоях, брошенный на диван и оставленный один, весь леденящий страх улетучился, словно его и не было. Дьявол! Это был адский гипноз! Словно тысячи суккубов напали на него и завладели разумом. Ибрагим впился пальцами в волосы, стараясь короткими ногтями расцарапать кожу головы так сильно, как только сможет. Это заглушало внутреннюю боль. Он проиграл ему. Он проиграл этому дьяволу. Он должен бороться с этим. Он должен научиться контролировать свой язык, свои мысли, чувства, эмоции — иначе он не будет стоить и плевка в луже грязи.

* * * * * Друзья! Мы перешагнули через порог в 200 страниц. Для меня это впервые! :’D Трудно оправдываться, когда главы выходят раз в месяц (в лучшем случае), но история, говоря откровенно, изматывает меня, поэтому её очень трудно писать. Но я стараюсь в таких ситуациях радовать вас большими главами – сегодня рубеж в 30 страниц также переступлен. И это аналогично для меня впервые ^_^ Спасибо, что вы со мной. P.S. Некоторые видеосцены к главе можно увидеть в группе.